В то, что осталось от леса, вернулись звери. Пока Грэйньер тащился в своей телеге за большезадой медлительной клячей песочного цвета, рои оранжевых бабочек срывались с иссиня-черных кучек медвежьего помета и порхали, трепетали, как листья без деревьев – настоящее волшебство. По этой грязной дороге ходило больше медведей, чем людей, оставляя тут и там следы прямо посередине; позже летом они будут кормиться на полянах низкорослой черники, которая, как он уже заметил, возвращалась на потемневшие склоны холмов.
В старом лагере у реки он вновь натянул брезентовый навес и повалил с пять дюжин обгоревших елей – ни одна из них в обхвате не превышала размер его головы, – руководствуясь общепризнанной теорией, что мужчина, действующий в одиночку, способен заготовить строительное бревно толщиной с собственную голову. При помощи арендованной кобылы он уложил стволы на поляне, после чего ему предстояло вернуть снаряжение в конюшню в Боннерс-Ферри и сесть на обратный поезд до Медоу-Крик.
Лишь пару дней спустя, вернувшись в старый дом – точнее, теперь уже в новый дом – он заметил то, чего не замечал за работой: стояла полнокровная, солнечная, обворожительная весна; долина Мойи зеленела на фоне черного пепелища. Земля вокруг оживала. Иван-чай и лабрадорские сосны доставали ему почти до бедер. Когда поднимался ветер, по долине проплывала горчичного цвета дымка сосновой пыли. Если он не обкорнает побеги, поляна вновь превратится в лес.
Он построил небольшую квадратную хижину: в канаве по колено глубиной выложил фундамент из камней ниже границы промерзания, разметил и подпилил, выровняв, стволы, сделал зарубки и водрузил получившиеся бревна – те, что ложились выше, он поднимал на собственном горбу. Через месяц у него было четыре восьмифутовые стены. Окнами и крышей он займется позже, когда раздобудет необрезные доски. С восточной стороны он натянул брезент, чтобы защититься от дождя. Отшелушивать кору было не нужно – огонь сделал это за него. Он слышал, что опаленные деревья служат дольше, но в хижине воняло. Посреди грязного пола он навалил и поджег кучи сосновых иголок, надеясь вышибить один запах другим – и через некоторое время это ему удалось.
В начале июня вернулась рыжая собачка, поселилась в углу и разродилась выводком из четырех щенков, выглядевших довольно-таки по-волчьи.
Он обсудил это дело с Бобом, индейцем из племени кутенеев, когда отправился в Медоу-Крик за покупками. Кутеней-Боб был уравновешенным, непьющим и, подобно Грэйньеру, постоянно подрабатывал в городе; они знали друг друга уже много лет. Кутеней-Боб сказал, что это странное дело – сучата, похожие на волчат. Кутенеи полагали, что в волчьей стае потомство приносит лишь одна пара – ни один другой волк, кроме вожака, спариваться не мог. И волчица, которую тот решал обрюхатить, была единственной течной сукой в стае. «Вот я и говорю, – сказал Боб. – Вряд ли твоя бродячая собачка могла понести от волка». Ну а что если, допытывался Грэйньер, она встретилась с волчьей стаей, как раз когда у нее была течка – может, король волков вставил ей чисто ради новизны ощущений? «Ну, как знать, как знать, – сказал Боб. – Возможно. Возможно, теперь у тебя есть собако-волки. Возможно, Роберт, ты теперь вожак стаи».
Трое щенков разбрелись, как только собачка их отлучила, но один, неполноценный, остался, и мать вроде не возражала. Вот про этого Грэйньер был прямо уверен, что он произошел от волка, однако щенок даже не скулил, когда вдалеке, чуть ли не в горах Селкирк со стороны Британской Колумбии, стаи затягивали в сумерках песню. Грэйньер чувствовал, что монстрика необходимо обучить потомственным повадкам. Как-то раз вечером он опустился рядом со щенком на колени и завыл. Мелкий просто сидел на заднице; из закрытого рта нелепо торчал кончик розового языка. «Ты не развиваешься в соответствии со своей природой, ты должен выть, когда это делают другие», – сказал Грэйньер полукровке. Потом встал, выпрямился и взвыл – грустно, протяжно; звук разнесся над долиной, над тихой речкой, которую едва было видно в сумерках. Щенок не реагировал. Но впоследствии, заслышав волков на закате, Грэйньер сам задирал голову и принимался выть во всю мочь – ему от этого делалось легче. Тяжесть, скапливавшуюся у него на сердце, вымывало, и, после вечернего выступления с хором волков Британской Колумбии, он вновь теплел, оживал.
Он пытался и об этом поговорить с Кутеней-Бобом. «Воешь, значит, – сказал индеец. – Считай, нашел себя. Так оно и происходит – как это говорят? Нет такого волка, что не смог бы приручить человека».
Щенок исчез ближе к осени. Грэйньер надеялся, что тот отправился за границу, к своим братьям в Канаду, но приходилось предполагать худшее: его наверняка сожрали ястребы или койоты.
