Много лет спустя – в 1930-м – Грэйньер встретил Кутеней-Боба в тот самый день, когда индеец умер. Кутеней-Боб тогда впервые в жизни напился. Какие-то сезонные рабочие с ранчо, приехавшие из Британской Колумбии, смешали в кувшине лимонад с пивом, шенди, то есть, и уломали его выпить. Пей спокойно, сказали они, лимонный сок, дескать, нейтрализует действие пива, и Кутеней-Боб поверил им, потому что в Соединенных Штатах уже больше десяти лет был сухой закон, а парни из Канады, где выпивка была разрешена, считались экспертами в вопросах алкоголя. Вечером того дня Грэйньер обнаружил старого Боба на скамейке напротив гостиницы в Медоу-Крик, между ног у него была зажата восьмиквартовая банка, наполненная пивом – уж точно не лимонадом – и он лакал, как изголодавшаяся дворняга. Индеец глушил весь день, несколько раз уже успел обмочиться и потерял способность связно говорить. Вскоре после наступления темноты он побрел куда-то и сумел пройти милю вдоль рельсов, на которые в итоге повалился без сознания; по нему проехала целая вереница поездов. Четыре или пять составов. На другой день собравшиеся невдалеке полчища ворон побудили кого-то отправиться посмотреть, в чем там дело. К тому времени Кутеней-Боба разбросало на четверть мили вдоль путей. Следующие несколько дней его соплеменники прочесывали землю вдоль рельсов, собирая оставленные воронами клочья плоти, костей, одежды в яркие, диковинно раскрашенные кожаные мешочки, которые они унесли и, должно быть, захоронили в соответствии со своими обычаями.
Едва уловив наметившийся жизненный ритм – лето он проводил в Вашингтоне, весну и осень у себя в хижине, на зиму оседал в Боннерс-Ферри, – Грэйньер начал сознавать, что бесконечно так продолжаться не может. С тех пор, как он построил новый дом, прошло около четырех лет.
Летних заработков хватало, чтобы протянуть весь год, но лесозаготовки выматывали все сильнее. Сперва он ощутил, как необходима ему зима, чтобы отдохнуть и поправить здоровье; затем, чтобы поправить здоровье, зимы стало недоставать. У него ломило в коленях. Когда он распрямлял руки, локти громко хрустели, а в плече, стоило неосторожно его вывернуть, что-то дергалось и щелкало; общая скованность тела за утро почти проходила, и в течение остального дня он работал, как заведенный, однако теперь ему было скорее сорок, чем тридцать пять, и в лесу от него было все меньше толку.
С приходом апреля 1925 года он не вернулся в Вашингтон. В те дни в городе было полно работы для любого, кто ее искал. Ему же хотелось быть поближе к дому, и он обзавелся повозкой и парой лошадей, по весьма печальному стечению обстоятельств. Повозка принадлежала мистеру и миссис Пинкхэм, державшим токарную мастерскую у Второго хайвея. Он согласился помочь их внуку Генри (все называли его Хэнком), здоровенному юнцу, которому едва ли исполнилось двадцать – или едва исполнилось двадцать, – погрузить мешки с кукурузной мукой в повозку Пинкхэмов; а началось все с того, что Грэйньер всего-то лишь заглянул к ним, чтобы купить винтов для рукояти пилы. И вот, едва они загрузили первые два мешка, Хэнк уронил третий с плеча, прямо на грязный пол сарая и сказал: «Что-то голова сегодня кружится, как никогда», – присел на груду мешков, снял шляпу, повалился на бок и умер.
Дед мальчика выскочил из дома, едва Грэйньер его позвал, и подбежал к внуку, все повторяя: «Ой, ой, ой», – так и замер на последнем звуке с полуприкрытым в недоумении ртом. «Но он ведь не умер?»
– Не знаю, сэр. Не могу сказать. Он просто присел, а потом упал. По-моему, он ни на что не жаловался, – ответил Грэйньер.
– Нам придется отправить тебя за помощью, – сказал мистер Пинкхэм.
– Куда именно?
– Пойду-ка я мамушку приведу, – сказал Пинкхэм, с ужасом глядя на Грэйньера. – Она в доме.
Грэйньер остался наедине с мертвым мальчиком, но не смотрел в его сторону.
Старушка Пинкхэм зашла в амбар, поводя руками, и позвала: «Хэнк? Хэнк? – наклонилась, обхватила лицо внука ладонями. – Ты живой?»
– Он живой, да? – спросил ее муж.
– Он умер! Умер!
– Умер, Перл.
– Бог забрал его к себе, – сказала миссис Пинкхэм.
– Упокой, Господи, его душу…
– А ведь все к тому шло! – причитала старушка.
– Сердце было слабое, – пояснил мистер Пинкхэм. – Давно все к тому шло. Мы всегда это знали.
– Все его сердце, – сказала миссис Пинкхэм. – Такая судьба. По нему было видно, всегда было видно.
– Да, – подтвердил мистер Пинкхэм.
– Какой же он был славный и добрый, – сказала миссис Пинкхэм. – И ведь совсем еще мальчик. Совсем мальчик! – Она резко встала и вышла из амбара; остановилась только, когда дошагала до самого края дороги, Второй автомагистрали Соединенных Штатов.
Грэйньер уже видел мертвецов, но ни разу не видел, как кто-то умирает. Он не знал, что сказать, что сделать. Он чувствовал, что ему лучше уйти – и чувствовал, что лучше не уходить.
