Иван Анненков родился в Воронеже, в семье железнодорожника и библиотекаря. В детстве он не дрался, не прятался, не рисовался перед другими – просто слушал. Позже именно это умение не раз спасало его. В столицу он перебрался после юридического колледжа и сразу ушёл в службу: сначала в уголовный розыск, затем – в Следственный комитет. Анненков жил один. Не потому, что любил одиночество, а потому, что после смерти родителей и развода с женой рядом не осталось никого, с кем хотелось бы разделить дом или даже просто поговорить.
В квартире стояла тишина, которую не нарушало даже тиканье часов – они были электронными. Шторы неподвижно свисали перед плотно закрытыми окнами. Из мебели – только стол, два стула и шкаф с документами. Кровать была заправлена с жёсткой аккуратностью казармы.
На подоконнике второй день стояла кружка с недопитым чаем. Обычно следователь не терпел запаха застоя, но этот чай не раздражал: его аромат казался не неприятным, а просто чужим, словно в напитке отстоялось нечто более глубокое, чем вкус – само время.
Обувь в прихожей стояла ровно, носками к стене. Рядом расположился телефон экраном вниз. На столе ручка лежала поперёк тетради, хотя обычно хозяин квартиры клал её вдоль. Иван замечал это, но ничего не исправлял. Он проверял себя: хватит ли выдержки, чтобы оставить всё как есть, и сохранится ли порядок, если его ненароком нарушить.
Анненков был точным человеком. Его не интересовали причины – только момент и обстоятельства, при которых привычное вдруг менялось. Остальное он считал лишь логическим продолжением.
Сны следователь не записывал и символам не верил: всё, что нельзя было проверить, для него теряло значение. Он признавал только ясность чисел и дат, повторяемость событий и закономерности поведения. Особенно ценил несоответствия: если человек говорил одно, а пальцы нервно теребили платок, он врал. Иван считывал это мгновенно и безошибочно.
Он не хранил писем, не вешал фотографии на стены и почти никогда не говорил о прошлом, разве что в случае необходимости. Тогда речь его была сухой и бесстрастной, похожей на чтение протокола – без имён, оценок и интонаций.
Анненков курил много – пачку в день, иногда больше. Не от зависимости или удовольствия, а потому что сигарета помогала структурировать тишину, разделяя события на короткие, горькие промежутки. Алкоголь он не принимал совсем.
Однажды Иван женился – почти по инерции, без особого желания, и спустя год так же спокойно развёлся. Она много говорила, порой о важном; ему хватало одного взгляда и тишины. В итоге женщина собрала вещи и ушла молча. Так оказалось проще обоим.
Анненков жил в новой многоэтажке, в которой все двери были одинаковыми, а коридоры глухи к шагам жильцов. Его квартира находилась на пятом этаже. Лифт работал исправно, но Иван всегда предпочитал лестницу – не из принципа, а чтобы ощутить, как утром просыпается тело. Соседей он почти не видел и не знал их имён. Подъезд с годами словно пустел, будто здание постепенно забывало своих жильцов.
Каждое утро Иван просыпался ровно в 6:20 – без будильника, просто по привычке. Он вставал сразу, заваривал растворимый кофе без сахара и раскрывал свежую газету, моментально отбрасывая всё лишнее, пока не находил нужную колонку – «происшествия». Погоду и внешние новости он пропускал: их реальность его не интересовала.
Одежду Иван выбирал просто: синяя рубашка, брюки, куртка – всё висело на отдельных вешалках. Вещи были чистыми и аккуратно сложенными, но неглажеными. Он не стремился к показной идеальности, предпочитая порядок без лишнего лоска.
Документы в его кабинете были разложены по алфавиту, а дела – по степени неопределённости. Ивана не интересовали виновные; его манили провалы и пустоты, те моменты, где привычная логика давала сбой.
На работе его прозвали «пластиной» – не за плоскость, а за способность выдерживать давление. Он никогда не вступал в споры, не раздавал ненужных советов, только внимательно слушал и делал заметки – даже когда казалось, что записывать нечего.
Говорил Иван тихо, но так, чтобы его всегда слышали. Смотрел прямо и спокойно, не подавляя. Не приказывал, а просто был рядом – с уверенностью, которой всегда хватало.
Он не верил в случайности. Не потому, что их не бывает, а потому, что они редки. Всё остальное – последовательность. Если же в последовательности образовывалась пустота, значит, кто—то её создал.
Вечерами Анненков сидел за столом и читал. Не художественную прозу, а служебные протоколы, порой даже пятилетней давности. Он пересматривал их не по необходимости, а на случай, если когда—то упустил что—то важное.
Он не называл это страхом, хотя его поведение говорило именно об этом. В последнее время в делах появилась какая—то лишняя, неясная деталь, нарушающая привычную структуру, словно тонкий волос на белом листе или расплывчатое пятно на идеальной геометрии логики.
Анненков не мог обозначить это словами, но внутренне ясно ощущал: момент приближается. Не через месяц, не абстрактно – буквально вот—вот.