Cпал он так, как спят те, кто слишком долго бодрствовал. Во сне не было лиц – только силуэты, размытые, будто нарисованные на стекле, запотевшем от чужих воспоминаний. Стук каблуков по мрамору превращался в далёкий гул; лица оборачивались, оставаясь безглазыми. Следователь шёл по коридору, где время текло вспять, и на стенах висели фотографии людей, которых он никогда не знал, но чьё исчезновение отзывалось почти физической болью. Анненков чувствовал: он что—то забыл, что—то упустил, и это что—то уже не вернуть.
Резкий звонок телефона разбил ночную тишину, прозвучав слишком громко и резко для позднего часа. Иван проснулся резко, вынырнув из сна, как из ледяной воды. Комната была погружена в темноту, лишь уличные фары лениво скользнули по стене, очертив на мгновение книжный стеллаж и кресло. Пыль висела неподвижно, словно боялась пошевелиться.
Телефон продолжал звонить – настойчиво и глухо, почти издевательски нарушая ночную тишину. Анненков, не включая света, потянулся к аппарату, экран которого отбрасывал на стены чужой, безжизненный свет. Вызов был из дома Рикошетникова.
В груди неприятно сжалось.
– Да, – голос сорвался на хрип.
В трубке звучало нервное, прерывистое дыхание, а затем голос, надломленный, словно у старого радио. Говорившая почти шептала, будто боясь, что её подслушают:
– Иван Сергеевич… приезжайте срочно.
Это была Оксана, сестра покойной жены Рикошетникова, и сейчас в её голосе звучало нечто новое: страх, тревога, граничащая с истерикой, словно женщина увидела что—то, чего видеть не должна была.
– Здесь произошло нечто необъяснимое…
Между ними на мгновение повисла напряжённая тишина, похожая на паузу перед выстрелом.
– Скоро буду, – произнёс Анненков, и разговор резко оборвался, оставив после себя сухой щелчок молчания.
Иван сел на край кровати и замер в полусогнутом положении, будто тело ещё не решилось окончательно принять пробуждение. Простыня под ним была холодной, ровной и твёрдой, как кафель. Он провёл ладонью по бедру, этим простым движением проведя границу между миром сна, ещё живущим внутри, и реальностью, грубо вторгшейся в ночь. Мысли текли медленно, как звук гудка в тоннеле, а в груди уже нарастало тяжёлое, вязкое ощущение, которое невозможно было спутать ни с чем другим – предчувствие.
Анненков встал. Он не стал включать свет, предпочитая сохранить ночь такой, какая она есть, нетронутой и плотной, словно защитный покров. В полумраке каждое его движение приобрело точность и ритуальную сосредоточенность. Открыл шкаф, достал пальто, затем аккуратно взял папку с документами, протоколами, заметками – всем, что могло понадобиться.
Потянувшись к верхней полке, он на мгновение задержался: металл пистолета холодно отозвался в ладони. Иван взвесил его, проверил предохранитель и, принимая нечто большее, чем просто оружие, положил его в карман пальто. Пистолет он почти никогда не брал, но сегодня всё было иначе. Сегодня изменилось всё.
Анненков одевался молча, стараясь не издавать лишних звуков. Казалось, любое движение, любое неосторожное шуршание ткани могло потревожить некое невидимое присутствие, укрывшееся в стенах. Эта тишина словно наблюдала за ним, дышала в унисон и могла исчезнуть от малейшего неверного жеста.
Запах ночи давно просочился сквозь щели старых окон и осел в комнате тяжёлым влажным присутствием. Пахло сырой землёй, как на кладбищенской аллее после дождя, дымом от далёкого костра или, возможно, горящего мусора, а ещё чем—то безымянным и тревожным. Анненков задержался на пороге и повернул ключ в замке с осторожностью хирурга, будто не запирал дверь, а отсекал прошлое. Внутри квартиры осталась лишь тишина и слабое тепло сна, всё ещё живущего в складках подушки – не воспоминанием, а пульсом, сбившимся от дыхания.
Во дворе было темно. Слишком темно. Ночь в городе всегда казалась ему немного искусственной, но сегодня в ней ощущалось что—то древнее и настоящее, как в заплесневелой книге, случайно открывшейся на странице с заклинанием. Он шагнул вперёд, миновал подъездный проём и направился к машине, стоявшей в тени старого тополя.
Завёл двигатель с первого раза – звук оказался приглушённым, будто автомобиль тоже боялся нарушить тишину. Фары мягко вспыхнули, и он медленно тронулся с места, не включая радио и даже обогрев. Город сонно расступался перед машиной, улицы струились за боковым стеклом, а огни светофоров казались единственными живыми существами в забытом мире. Анненков ехал быстро, но без суеты, как человек, уверенный, что главное уже произошло, и сейчас остаётся лишь добраться до сути ночи.
Дорога до особняка оказалась короче, чем он помнил, но длиннее, чем позволяла тревога. Машина замерла у ворот, словно сама почувствовала, что дальше начиналось другое пространство с иными правилами. Анненков не сразу заглушил двигатель, коротко прислушался к себе, будто к пустому дому: тишина внутри оказалась глубже, чем он ожидал. Открыв дверцу, он вышел, и ночной холод встретил его равнодушно.