– Ничего. Но я обязан вас предупредить, что мой разум не хирургический инструмент. Скорее, ржавая игла. Он способен оставить загрязнения. Изменения в психике. Например, тяга к дрянному виски.
– Вы хотите сказать, что можете оставить часть себя во мне?
– Да. Но не только это. – Я провёл пальцем по рукоятке револьвера. – Я могу унести с собой что-то ваше. Чужие мысли липнут, как мокрый пепел. Иногда они остаются дольше, чем хотелось бы. Это… Обмен, который нельзя отменить. Если я умру там, внутри вашего разума, тогда там навсегда останется мёртвый циничный детектив. Так что постарайтесь держать своих демонов на привязи.
Она не ответила. Я достал револьверы.
– Оружие?
– Это мои якоря. Часто забываю, где берега.
– Это не опасно – засыпать с оружием в руках?
– Тело сковывается во время сна. Вам знакомо ощущение, когда вы спите, но вдруг понимаете, что тело не двигается? Вы открываете глаза, видите комнату, слышите звуки… Но что-то не так. Что-то стоит рядом, дышит вам в ухо, тянет за простыню. Это сонный паралич. Когда сознание уже очнулось, а тело ещё спит. И пока ты беспомощен, твои собственные страхи принимают форму. Тёмные сущности. Только для меня они реальны. Поэтому и нужны револьверы.
– Я готова, – сказала она наконец.
– Тогда начнём, – я скрестил руки с револьверами на груди.
В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошла служанка с подносом. На серебряном подносе – фарфоровая чашка с тёмным чаем, ложечка, лежащая под идеальным углом, тонкая струйка пара, поднимающаяся в воздухе и растворяющаяся среди запахов комнаты.
– Госпожа… – тихо произнесла она, – я принесла чай.
– Не сейчас, Мэри, – ответила леди Лонгфорд, не поворачивая головы. Её голос был мягким, словно полотенце, протирающее кухонный нож.
Служанка замерла на мгновение, её глаза скользнули по мне, затем по револьверам в моих руках. Она быстро поклонилась и, стараясь не греметь подносом, развернулась, исчезая в полумраке.
Вздохнул.
Закрыл глаза.
И шагнул внутрь.
Холод.
Я почувствовал его ещё до того, как увидел хоть что-то. Он пришёл раньше, чем свет, раньше, чем сознание до конца собралось в новом месте. Это был не холод зимнего утра, не пронизывающий ветер с океана. Это был вечный холод – тот, что цепляется за кости, проникает под кожу, замораживает кровь в венах и запечатывает всё живое в неподвижности.
Я открыл глаза.
Передо мной раскинулась белая пустошь, мёртвая, бесконечная, без краёв и границ. Лёд трещал под ногами, но не ломался. Горизонт терялся в густом, кружащемся снежном вихре. Ветер выл, как голодный зверь, а небо было таким пустым и тёмным, что казалось, будто звёзды – ложные воспоминания. Сама Вселенная отвернулась от этого места.
Скорбь по мужу? Или она просто снежная королева? Есть один детектив-идиот, чья работа – разбираться в таких вещах. Вот только сейчас он больше занят тем, чтобы сохранить все части тела на месте.
Я шёл, не зная, куда иду. Ориентиров не было. Признаков жизни – тоже. Только снег. Только ветер. Я продолжал идти, чувствуя, как холод проникает всё глубже. Но я знал, что должен выжить. Мой мозг должен был поверить, что я могу выжить. А если я хочу вернуться, мне придётся убедить этот мир, что я этого заслуживаю.
Мои истосковавшиеся по цветам глаза мгновенно выцедили из белизны чей-то силуэт. Силуэт, расплывающийся в вихре снега, качающийся, словно не решаясь идти вперёд. Джаспер Лонгфорд. Моложе лет на двадцать, но всё ещё старик. Одет совсем не по погоде, в костюме для акционерных собраний и визитов рождественских духов. Но не мне быть судьёй моды.
Покойный пошёл в бурю, и я устремился за ним. Проблеск направления в расследование согрел меня изнутри, ведь других источников тепла мне не светило. Мы шли сквозь вечность, и я лишь выцарапывал шагами секунды из замороженного времени.
Я не сразу его увидел. Ветер, снег и моё туннельное внимание защищали его от моего обнаружения, а мой рассудок – от безумия. Но рано или поздно сказки нашего разума не выдерживают напора действительности и разбиваются. Гора белого меха, по которой ветровые волны разбивались друг от друга. Лонгфорд подошёл к ней и положил на неё руку. Мгновенно на этой горе распоролось продольное отверстие, которое тут же заполнил огромный глаз. Огненный зрачок сфокусировался на муже вдовы, а потом впился в меня всей своей зрительной мощью. Гора начала пробуждаться.
– Агнозия, – только и смог пробормотать я, отступая.
Передо мной возвышался исполинский волк. Бешеный, всклокоченный, косматый, неестественно вытянутый, как тень, пытающуюся ускользнуть от света. Пасть, кривая и искривлённая в оскале, извергала пар, слюни, и запах всех мертвецов ада. Лонгфорд невозмутимо прошёл между лап этого кошмара и растворился в буре, оставив меня наедине с чудовищем. Я достал револьверы.
Даже согласившись на проникновение, разумы сопротивляются чужакам. А я – чужак, ищущий их секреты. Худший вид чужаков.
– Ты проспал Сумерки Богов, волчок? – спросил я, и зверь ответил рывком, его тело, словно пружина, сорвалось с места.