– Преданный, – повторил я, чувствуя, как это слово оседает у меня в горле, как горькая пилюля, которая застревает в горле. Не многие психи Бедлама способны на то, на что способны преданные люди. Преданность – это лезвие, которое режет в обе стороны.
Мы остановились перед массивной дверью. Вудсворт постучал, и звук, глухой и тяжёлый, прокатился по коридору.
– Войдите, – раздался глухой голос из-за двери.
Первое, что я увидел, – это руки. Длинные, худые, словно пауки. Они двигались мягко, но целенаправленно, убирая тонкие металлические инструменты в деревянный ящичек на полке. Не спеша. Без суеты. Будто не было в мире необходимости торопиться. Металл сверкнул, исчезая под крышкой ящика. Это были инструменты. Не хирургические, нет, а скорее ювелирные, для тонкой работы.
Владелец рук повернулся, и я смог его рассмотреть целиком. На нём был безупречно выглаженный серый костюм, скованный жёсткими линиями, и белоснежный халат, идеально подогнанный, без единой складки – как будто сам воздух вокруг него отказывался создавать беспорядок. Высокий лоб медленно, но неуклонно завоёвывал всё больше территории у побледневших волос. Строгие круглые очки с тонкой металлической оправой сидели безупречно, словно были частью лица, за их стеклянными линзами глаза оставались скрыты. Лицо сухое, собранное, казалось медицинской картой, на которой были отмечены долгие годы наблюдений, но не участия.
– О… – Грейвз словно запнулся, оценивая гостя с чуть заметным любопытством. Его голос звучал как скрип старого пера по бумаге, сухой и немного хриплый, но при этом удивительно чёткий. – Вы…?
– Пси-детектив, – ответил я, – Декарт Рейнс.
– Да, разумеется, – произнёс он так, будто сам убедил себя в моём существовании. – Я ведь и предложил вас вызвать.
Кабинет доктора Грейвза был не просто аккуратным – он был вымеренным. И одновременно он был словно декорации из старого медицинского театра ужасов. Стол, кресло, полки с книгами, кожаная кушетка. Всё расположено правильно, без хаоса, без следов беспорядка, словно сам воздух здесь был забитым подчинённым. На полке, куда доктор убрал инструменты, стояли странные приборы, колбы, склянки с этикетками, на которых были начертаны символы, которые я не мог понять. Что-то алхимическое или даже чернокнижное.
Плакаты на стенах, изображающие человеческую анатомию, казались слишком детализированными, почти навязчивыми. Будто нарисованы людьми, которые не просто изучали тело, но старались понять, где заканчивается материя и начинается сознание. Скелет, словно в процессе монолога Гамлета. Человек без кожи, отмахивающийся от латинских слов, словно пытающийся избавиться от собственного диагноза. Линии, пересекающие череп, обозначали "ключевые точки доступа", хотя остальная обстановка в кабинете не предполагала никаких инвазивных процедур.
Доктор опустился в кресло с медлительностью человека, которому принадлежит время. Его пальцы, длинные и бледные, сложились в замок.
– Как ваше состояние здоровья, мистер Рейнс? – спросил он, и его тон был слишком заботливым, чтобы быть искренним.
– На твердой земле. Пока что.
– Вам часто снятся кошмары, мистер Рейнс?
Я хмыкнул.
– Это часть работы. Но я здесь, чтобы задавать вам вопросы, а не отвечать на них, док, – я специально стоял, чтобы не брать на себя роль его пациента.
– Мистер Рейнс, – Грейвз без тени смущения улыбнулся, но эта была улыбка не дошла до его уголков глаз. – Ваша работа связана с высоким риском. И психическое давление – один из её главных факторов. Когда вы были в последний раз у врача? Может, воспользуетесь шансом? Бывает, что вы забываете вещи? Обычные, бытовые?
– Хватит, док. Моих ментальных способностей пока хватает, чтобы быть детективом. – Я подошёл и опёрся на его стол. – И именно этим я и намерен заняться прямо сейчас.
– Простите, просто… Потеря памяти иногда бывает побочным эффектом стрессовых ситуаций. А ваша работа – борьба со стрессом. Иногда буквально.
Я забрал свои руки с чужого стола:
– Вы думаете, что мистер Лонгфорд подвергся пси-атаке.
– Да, – он вытянул руку, указывая на один из плакатов – схематическое изображение разрезанного мозга. – Когда мозг подвергается пси-воздействию, появляются аномалии в лимбической системе, – он прошёл пальцем вдоль мозга как скальпелем. – Гиппокамп может быть подвержен атрофии, в редких случаях можно зафиксировать разрастание тканей в лобной доле, словно мозг пытается адаптироваться.
Я посмотрел на плакат, затем снова на доктора.
– И всё это можно определить без вскрытия?
Грейвз кивнул:
– Безусловно. Говорят, глаза – врата в душу. Как доктор, я это подтверждаю, если поиграться определениями.
– У вашего работодателя был какой-то особый проект прямо перед смертью? – спросил я, возвращаясь в тему, которую мог понять. – Что-нибудь странное? Экспериментальное?
Доктор слегка склонил голову, размышляя, стоит ли отвечать прямо, или лучше позволить мне заблудиться в догадках.