Потому что – особенно в 1е дни и недели здесь – ты, застрявший где-то посреди каменных джунглей Берлина, в квартире на 5м этаже, конечно, не мог не думать о ней, той женщине, с которой ты сколько-то дней назад, Здесь в Берлине, в знакомом вам баре возле бывшего пограничного пункта Фридрихштрассе, хотел встретиться снова – после того как в утренний час твоего отъезда из маленького местечка в Вестфалии выбросил, так сказать, ключ к твоему существованию в водосток – короткий светлый звяк, когда металл ударился о металл, потом ничего больше: !так легко отъять руки от Того, что когда-то было для тебя Всем….. и даже слишком легко, все равно что в протекающих мимо сточных водах вызвать еще 1всплеск – 1 знак крошечного отпадения, 1 из многих, !велика важность; И потом, несколько часов спустя, в том маленьком городке в Мекленбурге, когда ты, после стольких-то лет, вновь ступил на все еще вымощенную серым булыжником дорогу и прибытие туда показалось тебе посещением заброшенного дома, ведь ты знал, что после смерти твоих приемных родителей здесь в этом месте у тебя не осталось ни одного знакомого, ни одного близкого человека, – сквозняком пустоты повеяло тебе навстречу, когда Серое вдруг начало расплываться, качаясь взламываясь под ногами словно льдины над черными водами; крыши над низкими, торопливо в краски&пластиковые-запахи некоей новой чужести одевшимися домами грозили обрушиться, как лавина, обнажив старый красный кирпич, & ты поспешно бежал на кладбище, случайно в этот полуденный час стал там свидетелем захоронения урн – и, конечно, это было то самое кладбище, на котором покоятся твои приемные родители, тоже в урнах & наверняка в свое время похороненные здесь при таких же траурно-комических обстоятельствах: Немногие люди, которые пришли на похороны (не в том дело, что покойных не любили или не уважали, просто во время-их-жизни они в глазах соседей отличались незаметностью и незначительностью, качествами, которые они, эти соседи (если бы уделили когда-нибудь хоть 1 мысль подобной теме), имея в виду собственную жизнь-по-обязанности, наверняка приписали бы и себе, и потому смерть неизбежно должна была увязнуть в тех же незаметности и незначительности, в каких увязала Всяжизнь=до-нее, так что 1 прохладного дождливого утра хватило, чтобы удержать этих людей от посещения кладбища); так вот, те немногие, которые все-таки пришли, выстроились позади черного БАРКАСА похоронной конторы, который продвигался по главной аллее между рядами могил, с запинающимся мотором & бледными венками из выхлопных газов, в предписанном ему, по всей видимости, медленном темпе (каждодневная многократная симуляция торжественности человеческого участия & признания заслуг совершенно неизвестных умерших, таких как эти двое, от которых не осталось ничего, кроме нескольких горстей пепельно-серой пыли); И !внезапно машина остановилась, пастор с неожиданной силой рванул на себя кормовую дверь кузова: после чего, впав в подобающее его сану оцепенение, возле открытой двери, дал возможность немногим присутствующим увидеть картину, которую ты с тех пор не можешь забыть, которая повергла тебя & других, обескураженных и смущенных, в полную растерянность: Ибо там стояли они, посреди охряноцветной, засыпанной песком&комочками-глины деревянной грузовой платформы : обе эти крошечные урны, цвета графита, с жестяными блестящими щитками, на которых, как на солдатских жетонах, для идентификации этих ничем не примечательных мертвецов были выбиты их имена – (1 урна, под которую попал камушек, даже стояла криво); и именно=эта картина заставила нас=немногих оцепенеть, &, может быть, в этот момент мы=немногие все подумали об одном и том же: о других картинах, которые в Те-дни в нашей стране можно было видеть так часто: продуктовые лавки в селах & маленьких городках – Потребительские Ко –, которые не выдерживали конкурентной борьбы с наступающими-с-окраин супермаркетами & разорялись. ?!Чего иного, в самом деле, могли мы ждать от всех-этих комплексных-починочных-мастерских – центральных-баз-снабжения-алкогольными-напитками – авторемонтных-центров – : жалких свидетелей жизни-на-биваке, временных краткосрочных образований, которые, в определенном смысле, строились на гатях, проложенных через болото времени и уводящих в никуда, в Исчезновение: долгие прогорклые годы – военный коммунизм, вновь и вновь разогреваемый, наподобие блинчиков, при доминирующей роли бараков Интершопа[36] : на½ приманка для не имеющих валюты оссиатов, на½ заповедник для элиты – мягкая мыльно&парфюмерная атмосфера, подпорченная лишь убого=прекраснодушным юмором, который в те времена фокусировался в 1 шутке: в Интершопе гражданин-ГеДеР перепрыгивает через прилавок, чтобы попросить продавщицу=там предоставить ему разрешение на выезд & 1временно политическое убежище; между тем, несмотря на всю помпу & детски=агрессивное бахвальство, Крах&Упадок стал гедеэровским фирменным знаком – внутри и снаружи. Или: даже не в этом дело, а просто с самого начала здесь разворачивалась убогая, жалкая Катастрофа, на протяжении целых десятилетий продолжалась всем, по сути, безразличная, никому не приносящая радости и, значит, бесчеловечная игра-вничью – Все как-то держится, ну и ладно –, И потом вдруг в 1 ноябрьскую ночь – трясинный Аут, !Конец-рабочей-недели, !Огни-погасли & !Занавес: скифские господа открыли ворота тюрьмы & выпустили своих рабов на свободу – :?!Что оставалось делать всем этим рабам – : (Ты еще помнишь 1 крошечную лавку на деревенской улице в Бранденбурге, помнишь, как в воскресный полдень ты, проезжавший через эту деревню, случайно остановился, прочитал от руки написанную вывеску Домашние обеды, подошел к окну, к этому раздаточному прилавку, который, казалось, совсем недавно и в спешке выскочил из стены, а теперь был окружен Чужаками-вроде-тебя & местными: внутри полутемного помещения старая женщина=совсем-1, лицо покраснело от напряжения & взмокло от пота, седые пряди прилипли ко лбу & с трудом удерживаются платком –, она, задыхаясь, металась туда&сюда в насыщенном едкими испарениями тесном закутке между плитой & раковиной, иногда путалась в заказах, даже забывала кое-что, длилось это все слишком долго, посуды на всех клиентов явно не хватало; & ты слышал нетерпеливое блеянье, жалобы столпившихся у прилавка –!Пошевеливайся: Бабуся – я свое время не в лотэрее выыграл – (и ухмыльнулся, довольный собственным остроумием, обернулся проверить реакцию приятелей –) –А тарелки, хозяйка, могли бы разок и !какследоват помыть, при !такой-то цене – –Если уж вы !этим решили зарабатывать на жизнь, любезнейшая, то позвольте заметить: Вкалывать вам надо ку!уда усерднее –, причем эта=Последняя Речь преподносилась с такой артикуляцией и так решительно, что ты буквально чувствовал присутствие в ней запятых, так что эта последняя услышанная тобою фраза, казалось, вынырнула из какого-то сверх-грамотного, предусматривающего все возможные случайности прусского должностного предписания прошлого столетия, что, в свою очередь, напомнило тебе о том, как выглядит любая улица в Берлине: серые плиты тротуара & рассеянные по ним, словно запятые, черно-коричневые загогулины собачьего дерьма….. – и в итоге от этой забегаловки на окраине бранденбургской деревни в твоей памяти осталось только красно-потное, разгоряченное лицо старой женщины в полутьме задымленного закутка –), наверняка очень скоро и на витрине этого заведения появилась наклеенная поперек белая бумажная лента с красной надписью: Распродажа ; правда, вряд ли по этому случаю было выставлено на обозрение что-то еще, помимо давно просроченных консервных банок; вдоль шва, там, где их когда-то заклепывали, у многих уже проступила коричневатая ржавчина, а на выцветших этикетках значилось: Белые бобы со шпиком, или: Яичные спагетти в томатном соусе –:что-то бледно-разваренное, вроде червяков, в кашицеобразном красном соусе, готовые блюда, впридачу к ним волокнистые переваренные овощи, всё с сильным привкусом жести&консервантов; теперь, значит, еще и эти две урны, которые, казалось тебе, тоже выставлены на распродажу, да только, похоже, никто не жаждет их заиметь; как, впрочем, и твоих приемных родителей, которые когда-то, в конце последней войны, одной из волн Исхода, катившихся по Пути Изгнанных, из одного товарного поезда (в нашем столетии несметное число таких поездов курсировало по континенту, между лагерями & группами беженцев, и курсирует до сих пор), из какого-то-1 вагона, забаррикадированного досками цвета сыпи, в конечном итоге были выброшены Сюда, в этот маленький северонемецкий городок, выброшены выплюнуты & оставлены на берегу, – как и их тоже никто ни в какие времена не жаждал заиметь, то есть реально заняться их судьбой или хотя бы проявить к ним участие; так же как, в свою очередь, и они, эти быстро состарившиеся люди, с Техпор, как в том месте Судетской области, которое они, после такого Исхода, всегда именовали только Родиной, им приказали через 2 часа явиться на вокзал, имея при себе не больше 8 кило багажа (тогда считалось, что такого количества Родины должно хватить на всю=дальнейшую по-обязанности-жизнь –), – так вот, они с тех пор ничего по-настоящему и не хотели иметь, после того, как в свое время, к Концу-Пути, из принадлежавших им 8 кило Родины осталось только одетое-на-них; и потом в какой-то момент им пришлось осознать, что даже их сны о Возвращении на Родину были всего лишь тем, чем являются все сны: детской фантазией, извращенной сломленной обреченной-на-пагубное-забвение, а в конечном счете – несбыточным желанием, досадой –; И 1 воспоминание всплыло – тогда на кладбище, куда тебя загнал случай, среди немногих людей, пришедших, чтобы захоронить урны двух совершенно чужих тебе умерших, эти-то урны и навели тебя на него (а потом от него отвели): на воспоминание о той ночи много лет назад, когда твои приемные родители еще были живы & ты в панике бежал к ним Сюда, после того, как подал заявление на выезд Я уезжаю на-Запад, такая же паника тогда охватила тебя, какая овладевала тобой всякий раз, когда приходилось принимать так называемые важные для себя=самого решения – в стране, где, по сути, можно было принять только одно-единственное подлинное решение: Либо сохранить свою голову живой, либо в уютном зимнем комнатном тепле, в окружении специфических запахов твоей-семьи, заснуть & перенестись в сновидение о неизбежном приходе какого-то лучшего мира….. И ты собирался рассказать обоим старикам Все=Это, то, что должен был бы рассказать самому=себе, хотел ту опору, которую, как тебе тогда казалось, ты потерял и которую я, как я теперь знаю, потерял !действительно, каким-то образом обрести вновь –, ибо уже тогда была в тебе эта отупляющая пустота, пустота, которую может породить лишь предчувствие неотвратимо надвигающегося ДРУГОГО: что-то вроде улавливания невидимых электромагнитных излучений огромной мощности, заставляющих вибрировать атмосферу, – впрочем, уже тогда ты не мог по-настоящему ощущать это детское любопытство, эту одержимость детей (играющих в конкистадоров) Великой Надеждой на наступление, наконец, Новой Жизни, – не говоря уже о том, чтобы суметь вчитать-в-такие-фантазмы & сформировать-из-них, как формирует скульптор из каменного блока, готовый образ себя=самого в своем будущем; хотя, как ты уже тогда чувствовал, именно!это было самым важным, могло бы, так сказать, стать Основополагающей Предпосылкой – а при решении математического уравнения именно предпосылки оказывают определяющее воздействие на ход решения, в конце которого ты хотел или мог бы 1жды получить другой результат, нежели постоянно сопровождающий тебя, вновь и вновь повторяющийся: 0 = 0….. И вот, пока я все это им излагал, уже в поздний час, а оба старика молчали в своей низкой мансардной комнатке, возле залитого чайно-желтым светом стола, я невольно смотрел на руки моей приемной матери (потому что они казались мне тогда чем-то 1ственно прочным, надежным и внушающим доверие в той Ночи-моих-колебаний&восторгов): Руки, будто вырезанные из светлой сосновой древесины, на протяжении десятилетий предоставленные самим себе, белó мерцающие костяшками пальцев – И увидел: старая женщина тоже смотрит на свои руки, будто не понимает сейчас, что это собственные ее руки лежат, как отмершие, перед ней на столе, особенно от правой руки от большого пальца не могла она, как я видел, отвести взгляд: сломанного много лет назад, при какой-то работе (–Это случилось, когда я была молодой: в те еще времена, на Родине –); и она, как большинство людей, происходящих из деревень или маленьких городков, никогда в жизни добровольно не обращалась к врачу, так что этот сломанный сустав сросся у нее неправильно и с тех пор большой палец не был уже таким сильным, как остальные, да и ощущение боли в нем, говорила она, притупилось, а потому она чаще всего получала ожоги именно на этом месте, и все так и шло до того самого дня; и, значит, она, эта постаревшая женщина, во время моего безостановочного и для них=обоих, для этой старой женщины & для ее мужа (который, с поблескивающими, как цинковый набалдашник его трости, глазами, по своей привычке молча и тяжеловесно сидел в кресле), по большей части наверняка совершенно непонятного монолога просто смотрела на свою руку – они оба, может быть, поняли только Одно, Самое Главное: что я хочу уехать, !окончательно, !переселиться из одной страны в другую, стать одним из беженцев (судьбу которых оба представляли себе очень хорошо…..), !добровольно покинуть нечто Такое, что, как они наверняка думали, все-таки было, в той или иной мере, моей Родиной (пусть даже лишь постольку, поскольку представляло собой именно ту часть страны, в которой я вырос & которую, следовательно, должен был понимать лучше всего –) & куда я, !тем-не-менее, !никогда больше не хотел возвращаться – –, внезапно моя приемная мать медленно, осторожно пошевелила этим почти нечувствительным к боли пальцем на своей старой руке, будто хотела попробовать, а ?вдруг !сейчас: в !этот час давным-давно утраченная чувствительность все-таки вернется в руку, которую она медленно и так же осторожно открыла, и ее светлая охряноцветная ладонь, будто засыпанная песком&комочками-глины, показалось мне, внезапно расширилась, став деревянной грузовой платформой, – И теперь в этой раскрывшейся, предлагающей себя руке я увидел обе урны цвета графита, с остатком двух жизней, надписанные выбитыми на алюминиевых щитках буквами, которые соединяются в два не известных мне имени, как и сами эти две не известные мне жизни в конце концов, в крошечности обеих оставшихся в 1ночестве урн….. не могут не соединиться. И сколько-то часов спустя, той же ночью, когда ты в больнице этого маленького северонемецкого городка, в хирургическом отделении, под синемерцающим светом ночника, убил своего брата (которого всегда в прежние годы и до сих пор, вплоть до СегоДня, даже Здесь и в это Время-после-его-смерти, путали и путают с тобой, как и тебя – с ним….. & только вопрос может прояснить, Кто есть Кто, и нет этому конца, все так и продолжается, ты !никогда не освободишься от своих мертвецов –) –, так вот, это Тогда тоже было всего лишь еще одной остановкой на пути твоего бегства от мертвецов-вокруг-тебя, как и от Мертвеца-в-тебе, чьей смертью ты не умрешь, может, потому, что избран для другой смерти : Ибо кому суждено сгореть, тот, говорят, не утонет. Может, Пустота дожна стать твоей смертью, совершенное Развоплощение и Исчезновение, как развоплощается туман – не потому, что поднялся ветер, но потому, скорее, что наступил 1=определенный час на краю Ночи, уже переходящей в утро, & только такой час может заставить ночной туман исчезнуть, как если бы и туман тоже имел свое=определенное время & свой урочный час.
