Он обводит рукой вброшенную в ярко-белый ледяной свет комнату, и жест его подразумевает не только ветхую мебель, слои серебристо-серой мерцающей пыли, покрывающей, как тонкая пористая оболочка, все предметы, – теперь, в этом ярком свете, я распознаю за стеклами шкафа еще и корешки книг, тесно прижавшихся друг-к-другу, И жирно выведенные по стеклу, как кровь расплывшиеся & потом засохшие буквы, которые складываются в: Книги виновны в создании фикции невиновности в собственном фиктивном ощущении вины; утверждение, которое кажется мне знакомым, однако попытка обнаружить его источник так же застревает в неопределенности, как бывает с напряженным усилием вспомнить забытое имя. Но не только к этому отсылает быстрый жест Толстяка; он, жест, приобщает к происходящему также и тех странных, оцепенелых гостей, которых я и прежде, в темноте, различал как некие тени, но чей облик до сих пор оставался от меня скрытым, – если, конечно, не считать той удивительной женской фигуры, которая, будучи по оплошности опрокинутой мною, так и осталась лежать на кровати, застыв в последней принятой ею позе: лицо ее с едва намеченными глазами и губами обращено к свету прожектора, из-за чего кажется, будто голова & лицо отделены от туловища; кожа на щеках на лбу и на подбородке мерцает голубоватой белизной, губы фальшивого рта раздвинуты в рассеянной улыбке.– И пока протянутая вперед, как бы скользящая сквозь помещение рука Толстяка медленно представляет мне, 1 за другим, собравшихся здесь персонажей – как укротитель в зверинце мог бы показывать своих дрессированных зверей, – я слышу продолжение его речи:
–И если вы в будущем позволите мне продолжить наш разговор: Я !покончу и с вами. Если, конечно, вы не опередите меня. Но вам это вряд ли удастся : Со мной можно встретиться только тогда, когда ты сам уже опустился на СамыйНиз. Я бью противника его же оружием, и я заразен: как Крушение&Распад. Я гублю всякого, кто сам втягивается в какие-то отношения со мной. Вступив в эти отношения, даже такой зони, как вы, вынужден будет мне подчиниться.
Яркий свет плавает и в цинковой ванночке у моих ног – : Рабочие или сам Толстяк, когда оборудовали это странное помещение, видимо, забыли в ванночке свой инструмент, как забыли и грязную рабочую одежду – штаны куртку рубашку & носки, – переброшенную через ее бортик : на шершавой, облепленной известью рукояти молотка – грубо-угловатое, отполированное ударами навершие; длинные, с ладонь, стальные гвозди, вывалившиеся из старой консервной банки & рассыпавшиеся по дну ванночки (наверняка вследствие недавнего моего пинка), как палочки микадо –, тогда как само=дно затянуто, словно тончайшим снежным покровом, известковой или гипсовой пылью, в которую тонко вписаны следы раскатившихся гвоздей, жестко ударившаяся о дно головка молотка & рукоять окружены разлетевшейся пылью как овально-зубчатым ореолом. Пыльнобелые известковые или гипсовые дюны покрывают складки переброшенной через бортик одежды сизо-голубиного цвета, как если бы хрупкая ткань всосала всю бывшую в ванночке воду И превратила ее в зернистую, пахнущую гарью пыль…..
–И !никаких больше опер, Модрук, ныне возможны только оперетты: скажем, об отмывании добела грязных штанов курток рубах & носок – так что предупреждаю: Вы !конченый человек. Мой друг. Ибо я всю свою жизнь учился, как претворять мои знания в победу. А побеждать значит быть одиноким, !прекраснейшая цена. Мои знания и мое одиночество я выкраиваю для себя из мяса этой своры. И я знаю довольно много всего – больше, чем хотели бы узнать вы. Я не хочу знать, зачем
–со мной будет кончено.
