Крестьяне не преувеличивали : Внутри руины, в жирной черноте, – блок вони, перемешанной с ядовитыми испарениями селитры & аммиака, выпотевающими из разъеденных кирпичных стен, и еще: затхлость сырой древесины & гниющих фруктов, яблок, которые хранились в закрытых выдвижных ящиках & теперь, похоже, окончательно разложились; и среди всего этого, как ключ ко всем замкáм тления, – еще и зловоние человеческой плоти, сладковато-стеклянистое & отдающее тухлятиной, – запах, который, едва я проник во-внутрь, тотчас сомкнулся вокруг-меня наподобие оболочки, чтобы приравнять&приобщить меня к тягучему, невозможному, скандальному умиранию Чужака….. Что означало: 1, где-то под всем этим медленным развоплощением еще бьющееся, сердце; еще по артериям&венам пробивающаяся – вопреки всему этому гниению – отравленная кровь, которая с каждым ударом сердца дает новую подпитку для собственного разложения; & сразу мысль: это своего рода МашинаУмирания, построенная ради 1 особого Memento[20], сформулировать которое еще только предстоит, или: которое само хочет – очень медленно, из давно отошедших в прошлое, давно уже позабытых представлений о смерти&бренности, и именно здесь, среди поблекших руин, в наше ничтожное время, – снова подняться на поверхность, обнаружить себя. Потому-то жар из прошедших дней оставался в этих ночах, и дыхание было – как если бы глинообразный воздух, словно связующий раствор, склеивал все темноты, и в нем я=сам казался себе 1 волоконцем человеческой плоти в кишках библейского чудища: Ионой – неперевариваемым, проглоченным по ошибке, бесполезным и лишенным надежды на примирение. И вдруг, как бы в результате озарения, я понял всю ненависть, иронию & презрение крестьян по отношению к Мертвецу, который не может умереть, – мое опрометчивое воодушевление и тайная симпатия к Тому-там : отскочили от Здесь=внутри, как отваливаются от крошащейся штукатурки куски клеевой краски; потому что моя настроенность-в-его-пользу – она возникла из отвращения к этой-орде=снаружи –, а ОНИ, эта орда, как и мое презрение к НИМ, не имели ничего общего с безобразным Нечто Здесь-внутри. Все же это новое ощущение не приблизило меня к тем=снаружи. Хотя я чувствал чудовищность, гротескность и дерзость не известного мне существа в его умирании, чувствовал безмерное растранжиривание времени – времени уже по ту сторону влечений & боли, которое расходовалось, 1ственно и непрерывно, в пользу Ничто; и свойственная всему живому зависть, характерная для тварного мира недоброжелательность, а также чудовищное разочарование, суть которого я так быстро не мог для себя прояснить, толкали меня к возмущенному: И Для-этого, значит, Он еще продолжает жить – –
