Собачьи ночи полностью

Мысли мои походили на клочки старого пергамента, по краям опаленные и пахнущие гарью, которые складывали письменные знаки в слова и фразы моих размышлений – способом, давно отошедшим в прошлое; & я, словно выйдя из самого себя, рассматривал их, как прежде рассматривал в музеях старые пергаменты, выставленные в стеклянных витринах: воспринимая эти экспонаты бесстрастно, будто бы мимоходом, каждый раз – не как 1ственный в своем роде экземпляр, но как совокупность завитков ромбиков & усиков, возникновение коих обусловлено непонятной для меня страстью к украшательству, свойственной самоотверженно & с ученическим усердием ткущемуся полотну памяти. Письменные знаки, все, выполнены в претенциозной манере, дерзко и высокомерно, – орнаментика, выдуманная, чтобы выражать притязания давно утратившей свое значение власти; и я прямо-таки видел, ощущал покрасневшие от возбуждения уши, напрягшиеся – на пишущих руках – сухожилия, повлажневшие пальцы тех, кому доверяли такого рода текстописание, точнее, тексторисование, предъявляя при этом столь высокие требования к усердному запечатлеванию сохраняемого для вечности –: !Кто бы это мог быть, этот Другой….. к которому она сейчас ушла…..

Такой конец нашего 1го вечера после почти месячной разлуки спровоцировал, конечно же, я сам. Начался этот конец, что было для меня очевидно, много недель назад, еще до ночей в Иностранном легионе. Чтобы сэкономить расходы на проживание, фирма временно расквартировала строительный отряд на крытом гумне у одного крестьянина, в сооружении, которое через пару дней нам предстояло снести. Оставшийся строительный мусор мы потом размельчили с помощью специальной машины, чтобы его можно было разбросать по тропинкам&дорогам, которые относились к владению этого крестьянина, – кирпич-штукатурка-кафель-битое-стекло : !Все – на дороги; они тогда сверкали от осколков стекла, как если бы взорвалась тысяча рождественских елок, & никто уже не мог пройти или проехать по этим дорогам, не изрезав себе подметки или автомобильные шины. Но хозяин=крестьянин в результате еще прикарманил приличные денежки: Улучшение дорог, так это называлось, для общей пользы –

–Уди!вительно, заметил тогда тот, кого они называли Совой. –Просто удивительно, что эти простофили=крестьяне, столь жадные до денег, сами не прыгают в мусородробилку & не дают порубить себя на куски, чтобы Потом еще выгоднее продать себя в качестве рубленого фарша: Фальшивый крестьянин: Улучшение дорог для общей пользы –

В тот вечер, однако, гумно еще стояло. Я лежал в нагревшейся за день чердачной пыли, не мог заснуть & смотрел в потолок. Тяжелые неструганые опорные балки перекрывали помещение поперек, другие косо поднимались вверх и там сходились. Мое спальное место находилось как раз под 1 из таких укосин, которая представлялась мне не до конца воздвигнутым крестом, орудием казни разбойников. В сумраке пропахшего пылью&сеном чердака, казалось, таилась угроза коварно=завораживающей смерти. Я в тот вечер, если не считать трех пожилых рабочих, которые уже давно храпели где-то в дальнем конце гумна, был здесь-наверху один; другие пьянствовали в деревне. И пока я лежал, глядя вверх на укосину-крест, мне привиделась она, эта женщина (которую всякий назвал бы моей женой), ее нагое тело, бело распростертое, пригвожденное к балке, – и я, словно зачарованный, не мог отвести глаз от темного кустика волос и медленно раскрывающихся срамных губ…..

Она должна была почувствовать Это при нашей 1ой после месячной разлуки встрече, когда я снова принялся рассказывать ей об умирающем, распростертом на асфальте голубе, – она поняла, о чем идет речь, как каждый человек в своих снах сразу понимает, что речь идет о Чудовищном, стоит ему услышать 1-е такты тревожной музыки. Но тот вечер не был !сном. И потому она ушла – почти без единого шороха, бесшумно безутешно, как и ее голос уже давно ушел, ушел от меня и от нее=самой…..

Даже во время многочасовой езды по железной дороге, обратно к ней, в тот город, где меня должно было ждать мое У-себя-дома, я не мог отделаться от образа ее нагого тела: маленькие крепкие груди, в толчкообразном ритме, как если бы она брала один барьер за другим, – под ударами моих чресел ее повлажневшие ягодицы (она находила это возбуждающим: во время полового сношения воспринимать толчки моих яиц как удары) – в подмышечных впадинах на затылке на лопатках черная гравировка змеящихся волосков, и запахи из разогревшегося Сарагассова моря –; вид ее тела, в которое я проникаю сзади, – с обеими ямочками по сторонам от нижнего конца позвоночника; и бедра плавно изгибаются, как длинно и бело растянутый скрипичный ключ –; я, швыряемый мчащимся поездом вдоль коридора, от одной двери купе к другой, все-таки кое-как добрался до туалета и там, в сырости & на сквозняке, среди запахов мочи железа & машинного масла, начал мастурбировать. !Кто бы это мог быть….. этот Другой….. к которому она сейчас ушла.