Я, конечно, мог бы уложить себя голым в постель, включить телевизор & с помощью пульта дистанционного управления сыграть всю гамму скуки до конца; и на одном из грязных каналов (:час был поздний, как раз для них:) я бы наткнулся на 1 из тех остроумных фильмиков, невинность которых перевешивается возбуждаемой ими нервозностью, ибо всякий раз перед наступлением момента, который принято называть кульминацией, по экрану начинают скакать разноцветные мячики либо еще какие-нибудь инсигнии рекламного блока (как если бы не известный мне редактор программы экспериментировал с самим собой: чтобы установить оптимальный режим перебивок, вновь&вновь оттягивал собственную кульминацию –). Может, сегодня я бы сумел кончить с этим быстрее: лежа на ее стороне пустой кровати, со включенным телевизором, в простынях, в одеяле ее запах – как если бы это напоминание о моей жене было напоминанием о мертвой.
Кто бы это мог быть, этот Другой….. к которому она сейчас ушла – –
На полу блекло мерцала бумага, я искал что-то в углу комнаты, ощупывая руками – в конусе света оттенка сырого пепла – упавшие со стола, рассыпавшиеся веером листки, которые она исписала в прошедшие дни&недели своими почти не читаемыми, спешно нацарапанными каракулями: наверняка списки необходимых покупок, счета, но я, под влиянием расползавшегося во мне, как горящая лужа бензина, опьянения, все же вынашивал безумную=надежду, что на 1 из этих бумажных клочков найду сейчас, может быть, ответ – или, скорее, что-нибудь успокаивающее, безобидное сообщение Она никуда не ушла, а только решила совершить 1нокую прогулку по улицам, сквозь темно-пестрые осколки ночного освещения, как делала и раньше, вместе со мной –,– И, щупая, я провел рукой по ковру, и, щупая, ухватил что-то в темноте, в вязком гнилостном мраке забытой самой Преисподней, так мне казалось, руины: нашел что-то вроде размягченных подвальной сыростью & жидкой грязью клочков наждачной бумаги – то, что искал, ради чего забрался сюда: наконец – самые крайние, по всей видимости, неисчерпаемые отроги горы из остатков обоев, всю эту им, Мертвецом, который, будто бы, пока пишет не может умереть, искаляканную бумагу; мои пальцы, слепые, как и мои глаза, в этой мушиной вьюге хамского Праздника Мертвых, рассчитанного на одну, черную&влажную, ночь, – они смыкались вокруг клочков бумаги &, как если бы стали зубьями экскаваторного ковша, загружали больше, все больше этих едва различимых зрением, можно сказать, только ощущаемых&осязаемых бумажных лоскутов в карманы моей рабочей одежды. Когда завтра, при 1ых проблесках зари, я убью то, что еще осталось от него как живого человека, я смогу, наконец, увидеть, о чем пишет Умирающий, не способный умереть – –
Оглушенный непрерывным жужжанием мушиных полчищ (в голове моей – ощущение давления, гул, как при глубоком погружении в морскую пучину), я чувствовал только удары своих кулаков по своей же голове, по вискам и ушам, – все более сильные, все быстрее следующие один за другим, так боксер перед близким окончанием проигранного поединка колотит тень собственного Страха-перед-поражением, как если бы гул в голове, подступающую глухоту можно было бы прогнать одними этими ударами. – И яростное буйство мух – оно улеглось : Внезапно, в 1 момент, монотонное гудение словно обрушилось во-внутрь себя, как если бы мотор потерпевшего крушение судна – который много часов, невзирая на все пробоины &, по видимости, равнодушно и упрямо, как сердце того Умирающего в руине, продолжал гнать сквозь темноту находящийся под смертельной угрозой пароход, а теперь вдруг тоже, исчерпав свои силы, остановился, сломался, – наконец умолк. Причем такое умолкание=внезапно кажется столь же бессмысленным & необъяснимым, сколь предшествовавшее ему «нормальное» функционирование мотора. И слух мой, оглушенный монотонностью 1 и того же, неизменного по интенсивности шума, медленно возвращался к светлой, неповрежденной ясности – так жители побережья вновь вспомнили бы о море, если бы шипение и рев прибоя раз и навсегда смолкли.
