Собачья голова полностью

Последние слова переполнили чашу терпения фру мамы. Она тут же отправила Ханса Карло к врачу, и через несколько дней выяснилось: причина его усиливающейся головной боли, сбивчивой речи, явлений ангелов и загадочных норвежцев вовсе не в начинающемся безумии или маразме, а в опухоли размером с мандарин в мозжечке. «Оперативное вмешательство уже невозможно», — сказал врач Лайле, и если Элизабет, цеплявшаяся за жизнь, умирала в течение нескольких лет, у Ханса Карло все заняло не более трех недель. Когда он услышал свой смертный приговор, его взгляд уже был обращен в потусторонний мир, и очень скоро тело не выдержало давления опухоли на центральную нервную систему и развился спастический паралич. И когда Ханс Карло оказался на больничной койке, опутанный со всех сторон шлангами, в его мозговой ткани произошли неожиданные изменения, и он вдруг отказался видеть фру маму.

— Я не хочу ее видеть, — говорил он дочери, а когда фру мама все-таки появилась в палате с букетом цветов, поинтересовался: — Кто вы? Вы не Элизабет!

Находясь в последней стадии болезни, Ханс Карло не мог понять, что нанесенные на смертном одре удары приводят к появлению никогда не заживающих ран. Смертельно бледная, до глубины души обиженная фру мама вынуждена была сидеть на стуле в коридоре, а человек, «который так и не подарил мне детей, но которого я безгранично любила, несмотря ни на что», быстро угасал. Для Лайлы было слабым утешением, что Ханс Карло за несколько недель до своей смерти наконец-то показал, что больше любит ее, чем Лилиан. К своему великому удивлению, она начала испытывать сострадание к молчаливой фру маме; та, изгнанная умирающим мужем, круглые сутки сидела в коридоре больницы, слезы ручьем текли по ее щекам, и за несколько дней до смерти Ханса Карло она совершенно исхудала. Казалось, фру мама за эти дни пережила духовное превращение, такое же радикальное, как и изменения в мозговой ткани Ханса Карло: капризы, властность и непокорность куда-то исчезли. Похоже было, что Лайла одержала победу, на которую она никогда и не смела надеяться. «Но совсем не так все должно было быть», — думала она. На фоне всего происходящего ее как-то встревожили обрывочные фразы отца о таинственном норвежце с разрисованным нацистским флагом, который оказался свидетелем одного из самых счастливых дней в его жизни. «Что это за норвежец? — спрашивала Лайла. — Как его зовут?» Но Ханс Карло не помнил его имени, прошло уже больше тридцати лет с тех пор, как они с Элизабет сидели в прокуренной пивной в Берлине с норвежцем и жирным немцем.

Перед смертью дедушка ушел еще дальше в прошлое и начал нести какой-то вздор о водяных в ручье, а последними словами, слетевшими с его губ, стали фразы из страшных колыбельных песенок, которыми пугали Гарри и Лайлу: если будешь кричать, то твой язык отсохнет, если будешь врать, у тебя почернеет живот. Когда в дверях изредка появлялась фру мама, он повышал голос. «Уходи отсюда!» — кричал он и рвал на себе волосы, как будто перед ним предстало нечто совершенно невыносимое.

Чем хуже Ханс Карло вел себя по отношению к фру маме, тем больше Лайла сочувствовала отвергнутой. А бесконечное бормотание Ханса Карло об Элизабет, которая уже сидит под окном на мотоцикле, собираясь перевезти его через реку смерти, никак не повлияло на ее нынешнее отношение к фру маме. Сообщение о том, что давно и хорошо известный ей ангел собирается увезти отца, помогло ей освободиться от детских иллюзий. Внезапно Лайла осознала, что это из-за ангела Элизабет она на протяжении всего детства во многом была лишена внимания Ханса Карло. Потому что каким же отцом Ханс Карло, в сущности, был? Отсутствующим отцом, постоянно озабоченным болезнью жены, отцом, который из-за своего горя ничего не видел вокруг. Если бы на Лайлу не повлияла так сильно тень ангела, разве она боролась бы так яростно против фру мамы?