– Зря улыбаешься. Это мне Сашка Романишко рассказал. А тебе он не рассказал. Это очень страшная история. Потому что настоящая. – Ты обняла меня за шею и так долго молчала, что от твоего дыхания у меня вспотело ухо. – Все говорили, что корова в овраг упала и шею себе сломала. А нашли ее на ровненькой такой полянке. Никуда она не падала. Ее убил тот, кто совсем невидим. Совсем! Его даже дурканутая Ленка боялась.
Корова стояла посреди Собачьего леса и хотела домой. Меж деревьями проскользнула пустота. Ее можно было принять за движение ветерка, легкую игру света. Но ветра не было и солнце укутало себя в облака.
Корова не думала, что это опасно и не испугалась. Пустота подошла к ней, дыхнула в ухо. Корова повернулась и никого не увидела. Прохладное утро тянулось как сделанная из сгущенки конфета. Секунды заблудились во времени и лишь еле заметные движения отсчитывали его. Кузнечик в прыжке качнул травинку. Муха опустилась на осот и погрузила в сиреневый цветок свой мягкий хоботок. Я мог раздвинуть мир до сеточки мушиного глаза, но увидеть пустоту было невозможно.
Корова вытянула в пустоту морду, и шумно выдохнула воздух. Волоски на ее широком как башмак носу задрожали, покрылись бусинками капель. Пустота исчезла, и корова удивилась тонкой игре света и пара вокруг нее.
Мы не нашли Штарнбергское озеро. Кукольная дорожка вывела нас к Гидре. На берегу посреди мусора сидела последняя кукла и таращилась на воду. Взрослые не могли найти большое озеро. А я чувствовал себя очень взрослым.
Я умел плавать. Уверенно выбрасывал вперед руки, двигал прямыми ногами, выдыхал в воду тяжелые пузыри. Вода упруго скользила подо мной. Я набрал в легкие воздуха, перестал грести, посмотрел в глубину. Из темноты вылуплялись и скользили к поверхности редкие воздушные бусинки болотного газа. Под моим взглядом они замерли и заспешили обратно в темноту.
Торчащая из воды спина высохла, а мне все еще не хотелось дышать.
Потом мы сидели на берегу. Горячий песок приятно лип к мокрым ногам.
– Почему ты не сказала, что видела в крепости своего папу? – спросил я.
– В дырке, которую доктор Свиридов сделал?
– В дырке.
– Откуда знаешь?
– Догадался.
– Что-то ты, Валька, больно догадливый стал.
– А почему ты его видела?
– Потому что я его люблю.
Ты потянулась ко мне, закрыла глаза. Мы поцеловались так, как ты представляла себе поцелуй. У тебя были сухие и шершавые губы, а нос, ткнувшийся мне в щеку, был твердый как сосновая шишка. Потом ты отстранилась и внимательно посмотрела на меня, как будто искала что-то оставленное на моем лице. А я вдруг испытал чувство неловкости. Наверное, потому что я помнил тысячи поцелуев, а ты – только один.
Надо было что-то сказать.
– Давай сходим на железнодорожную станцию, – предложил я. – Я куплю тебе пирожок с капустой.
У меня в кармане лежала мелочь как раз на один пирожок.
Ты просияла. Пирожок был важнее поцелуя.
Путь к станции оказался на удивление коротким. Все дорожки этим летом стали короче.
– Знаешь, – сказала ты, – что каждый сырой пирожок протыкают вилкой, чтобы он в духовке не лопнул?
Я не знал.
– Эти дырки остаются на хрустящей корочке, – сказала ты. – Они самые вкусные. Я дам тебе попробовать.
На следующий день после того, как ты исчезла, а в мусорной яме нашли твое, разорванное в клочья платье, во дворе появились несколько человек в серых от пыли рубашках и заношенных брюках. Они ходили по домам, задавали вопросы.
Юрку отец срочно увез к родственникам в Голутвин. Зоя Михайловна отослала Маргаритку к подруге в Москву. Зою Михайловну вместе с матерью Ленки и моей теткой увезли в Раменское на допрос.
– Мама говорит, что тебя тоже стырят, – перед отъездом сказала Маргаритка. У нее на голове раскинулись огромные как уши белого слона банты. – А если я буду с тобой дружить, то и меня.
– Не дружи, – ответил я.
– Все равно буду, – сказала Маргаритка. – Только маме не скажу.
Тетка оставила мне полную кастрюлю супа, два вареных яйца, треть бидона молока и сказала, что к ночи вернется. Но на всякий случай, я без напоминания должен был почистить зубы мятным похожим на мел порошком, запереть входную дверь и закрыть окно. Теперь тетка не пугала меня собаками и лесом. Она сама боялась больше некуда.
Жара стала особенно сильной. Можно было услышать, как на яблоне трещат засыхающие ветки, как желтеет и сворачивается в кольца трава.
Взвод милиционеров прочесывал лес.
Трое разожгли около детской площадки костер и пекли картошку. Заправлял всем собачник. Ловко орудуя прутиком, он выкатил из углей большую черную картофелину прямо к моим ногам:
– Ел когда-нибудь такую?
Во мне не было картинок про печеную картошку.
– Ну вот ешь.
Картошка обожгла пальцы. Я отдернул руку.
– Эх ты, нежные ладошки. – Тощий милиционер Грымов, без страха взял черный от золы ком, разломил, посыпал мелкой солью из спичечного коробка, поднес к моему рту.
Третий милиционер смотрел на меня с завистью, жалел, что это мне разломили картошку, а не ему. Он казался младше всех. У него была большая голова, короткие руки и выгоревший от солнца пушок вместо усов.
