Я не стал спрашивать, что не хочет воскрешать Адини, но она все равно принялась шевелить губами, загибать пальцы, чтобы ответить на мой не вопрос. И очень скоро сбилась со счета.
– Нельзя было обижать Гретель, – сказала она. – Вчера я изменила ее память, и, когда ты пугал ее, она уже забыла все страшное. – Адини помолчала, подбирая слова. – Мы то хорошее, что мы помним. Мне так папа сказал. А ты… Ты очень древний. Ты запомнил столько скверного, сколько никто запомнить не может.
Я вдруг почувствовал, как картинки продолжают наполнять мою голову с такой скоростью, что нельзя рассмотреть каждую. Я видел все без помощи Гретель и Адини. Память приходила ко мне из воздуха, вращения Земли, движения звезд. Крохотные люди, забытые города, падавшие с неба камни. Я был огромен как гора и голоден так, что еле сдерживался, чтобы не сожрать весь мир как кусок хлеба с подсолнечным маслом. Тишина инеем оседала на моей коже. Я знал, кто убил Ленку, доктора Свиридова, тебя, но уже не мог никого спасти. Я больше ничего не хотел.
– А ты нам очень нравился. Ты так замечательно считал, – печально сказала Адини. – Мы хотели защитить тебя от всего плохого, и от того, кого мы никак не можем увидеть. Лена даже придумала тайный знак, чтобы ты мог нас вызвать. Но все пошло́ как-то не так.
От расстройства лицо Адини стало пунцовым, и мне пришлось сделать усилие, чтобы погладить ее по голове:
– Что же я умер?
– Нет, – сказала Адини, когда успокоилась. – Но, когда зайдет солнце, мы будем собираться, и ты останешься совсем один. Раньше я хотела взять тебя с собой, а теперь не возьму.
Легкая волна Штарнбергского озера гладила пятки. Солнце катилось за крохотные снежные вершины, что теснились на дальнем берегу. Последние лучи скользили по воде, по уже поднимавшейся из глубины ночи.
Гретель сидела рядом и улыбалась мне. Она могла улыбаться чем угодно даже намокшими в озерной воде ногами или черным ожогом на щеке. Гретель стала почти новой и похорошела. Но ожог остался. Адини снова изменила ее память к лучшему. Гретель забыла нашу последнюю встречу. Она больше не боялась ни огня, ни шипов.
Адини снова зажмурилась и немножко подняла солнце. Я понял, что она не хочет оказаться в темноте рядом со мной.
Хруст лопнувшего секретика разбудил меня. Большая круглоголовая тень легла на стену. Мне показалось, что я слышу клац серебряного зуба доктора Свиридова и свист сабельки Хаджи-Мурата, которые пытались меня защитить. Я уже почти забыл о них, как будто все это случилось тысячу лет назад.
На подоконник опустились темные руки. Человек подтянулся и оказался твоим отцом, свист сабельки – его дыханием, а круглая голова – тенью от фуражки.
– Говорила ж Галя, чтоб окно закрыл. – С трудом забравшись в комнату, он запахнул занавеску и в темноте шагнул к моей кровати.
Я сел. Попытался нащупать на полу тапочки, но так и не нащупал. Вспыхнувшая лампа на мгновение ослепила меня, осветила тумбочку, утянутый портупеей живот. Твой отец наклонился и оказался так близко, что запахло тобой.
На освещенный край тумбочки твой отец поставил ленкины сандальки.
Я знал, что тетка отдала найденную в бидоне сандальку твоему отцу. Потому и позвала его сразу после нашего похода в Новое село. Но сейчас и к этой мысли я оказался равнодушен, потому что разглядывал нацарапанный на мысках рисунок. Если поставить сандальки рядом, то оказывалось, что на мысках не два рисунка, а один общий. На левой сандальке стояла Гретель, на правой – мальчик, который светил на куклу фонариком. Линии вокруг куклы, которые мы не могли расшифровать, оказались лучом. Это был тот самый, ставший бесполезным, знак, который придумала для меня Ленка.
Твой отец постучал шершавым ногтем по нарисованному мальчику.
– Такие штаны только у тебя во дворе есть. Перегудов, когда эту сандальку увидел, сразу понял, что к чему, потому и бежать пытался. Спасти тебя хотел. А ты видишь, здоров. – От длинного монолога твой отец задохнулся и мне пришлось ждать пока он прокашляется.
Это твой отец подбросил вторую сандальку к забору котельной. Он нашел ее под своей раскладушкой на следующий день после исчезновения Ленки и испугался провала в своей памяти. Это его тень мы с теткой видели на стене той ночью.
– Что же кукла действительно живая? – спросил твой отец.
Я кивнул.
– И она знает где Миа?
Я снова кивнул.
Твой отец отстранился и посмотрел на меня как смотрят дети на диковинную зверюшку в зоопарке. Он не верил мне, но больше не верить было некому.
– А если мы включим фонарик, и выманим ее?
Он ждал. Я смотрел в него и ничего не видел. А должен был видеть на сто поколений вглубь. Ни одной картинки в твоем отце сейчас не было. Да и во мне они стали исчезать, оставляя призрачную игру пара и света. В голове крутился лишь примитивный психологический тест доктора Свиридова: «Темнота. Огонь. Пустота. Кошка. Собака. Кукла. Черный человек. Маленький. Большой. Безногий. Безголовый. Мертвый. Живой». Я удивился, что хочу его произнести.
– Ты пойдешь со мной? – спросил твой отец.
– Нет, – ответил я.
