Моя игра его не удивила. Почти каждый в поселке хотя бы раз в жизни был на допросе.
Кукла пахла сырой шерстю. На ней не было швов. Вязаные из крепких тонких ниток узелки создавали кожу не похожую на человеческую, но каким-то чудом сохранявшую ощущение живого. Такую особую вязку ее создатель Пауль Людвиг Троост называл потсдамской. Тоже, наверное, врал.
Я тщательно осмотрел Гретель, подражая доктору Свиридову, приложил ухо к ее животу. Внутри прятался еле слышный звскрип. Даже очень странные существа, невольно выдают себя, когда испытают боль или страх.
9321. Сияет фарфор. Немка сидит у распахнутого окна. Собачник выкладывает перед ней на подоконник кирпич черного хлеба и банку тушенки.
9335. Рабочие, строят железную дорогу. Молот вгоняет в землю железный костыль.
Я втыкал в Гретель гвозди, осторожно вдвигал их под разными углами, в лицо, затылок, руки, живот. Гвозди мягко входили внутрь. Гретель боялась острого.
Я не помнил, когда Камиль стал помогать – переворачивать куклу, подавать гвозди. Он принес откуда-то серную кислоту и железную воронку. Мы залили кислоту кукле в грудь. От паров щипало глаза и Камиль раскрыл обе двери, чтобы проветрить проходную.
Мы пили жидкий давно остывший грузинский чай, и Камиль рассказывал, как его прабабке Ильсуре за измену мужу зашили на теле все отверстия, сломали хребет, завязали в узел и еще живую бросили в большую реку под Уфой. Камилю нравилось вспоминать эту историю, нравилось, что его дед Агзам успел родиться на два месяца раньше положенного срока и выскочить в белый свет как раз перед тем, как ворота Ильсуры навсегда были зашиты.
Я слушал и думал, что сам зашил бы Камилю все отверстия, лишь бы он замолчал.
В окно стукнул ветер. Через дорогу зашумели черные сосны Собачьего леса. Будка проходной поскрипывала. Кто-то сжал ее в больших руках и аккуратно пробовал на прочность.
9361. Молодая прабабкаРоза ест вишневое варенье большой деревянной ложкой. Напротив нее сидит и улыбался круглолицый паренек в лихо заломленной на ухо папахе.
9400. Полковник Лапин выбрался из-под разбитого в труху бомбардировщика. Перевернулся на спину, подставил лицо под мелкий весенний дождь.
Кукла врала мне. Ее воспоминания походили на придуманные фильмы. Я отодвинул чашку и зажег свечу. Огонек тревожно отразился в кукольных глазах.
9401. Огонь из мусорной ямы поднимается выше сосен. Сквозь пламя улыбаются брошенные в него куклы.
Я приблизил свечу к голове Гретель. Кожа ее зашипела, проходная наполнилась крепким запахом жженого копыта. Кукла мелко задрожала как человек, у которого началась агония.
– Ноги держи, – сказал я.
Камиль налег на ноги, но они продолжали трепыхаться. В кукле было столько силы, что она просто не замечала лежащего на ее ногах человека.
Вокруг зашаталось, завыло. Пол в проходной заходил ходуном. Доски поднимались и падали, дробясь в щепы.
Я сильнее прижал свечку к коже Гретель. Огонь пополз по ее щеке.
В бас растянулись голоса и звуки. Кукла раскрыла рот, будто тоже хотела закричать. Перед нами блеснул серебряный зуб, а может быть это была одинокая с вишню звезда.
Когда Камиль пришел в себя, не было ни меня, ни куклы. На полу валялись молоток, гвозди, а под опрокинутым пузырьком с серной кислотой дымились обугленные половицы.
В окно глядела тихая луна. Синие тени скрывали углы.
Качало как в гамаке. Гретель несла меня на руках. Я хотел вырваться и не смог. Сидевшие на ветках куклы смотрели с сожалением. Снова был вечер. Собачий лес медленно редел. За соснами до горизонта блестело озеро, заполняло голубым светом землю и небо.
Гретель усадила меня на берег рядом с полной девочкой, которая была напугана и долго молчала. По добрым монгольским глазам ее, по вздернутой верхней губе я узнал Адини.
На вид ей было лет семь.
– Сегодня мне девять, – ответила на мои мысли Адини. Голос ее подрагивал от волнения, но она говорила так же вежливо, как и моя тетка, когда собиралась пропесочить по первое число. – Здесь мне всегда девять.
Для девяти лет она была слишком маленькой.
– Принцессы – это обязательно кто-то маленький. – Адини на мгновение зажмурилась, вытянула трубочкой губы, и солнце чуть поднялось над дальними горами, чтобы попробовать закатиться за них еще раз. – Но зато мое доброе королевство очень большое. Я даже не знаю, где оно заканчивается.
Все, о чем помнила Гретель, было королевством Адини. И границы его все время менялись.
Я слышал, как за стоявшим на опушке Собачьего леса домиком, убежавшая из своего холма, корова жевала сочную от воли траву. Весело лаял Ингус. Лара Воскобойникова и дурканутая Ленка кидали ветку, а Ингус приносил ее и прыгал вокруг них, в ожидании нового броска. Доктор Свиридов тоже был там. Он сидел, привалившись спиной к аккуратному заборчику и думал о Зое Михайловне. А еще я знал, что если обойду дом, то обязательно увижу тебя. Но я остался сидеть.
– Ничего, если кто-то умирает. Потом его можно воскресить, – сказала Адини. – Гораздо хуже, когда воскрешать совсем не хочется.
