Собачий рай полностью

Взрыв и пули исчезли. Теперь Поляков ощущал, что летит, как в детстве, на картонке с обледенелой горы. Вот только вместо захватывающего дух восторга он испытывал пленительный ужас неминуемой гибели.

– Блять, да не томи ты! Сил уже никаких нет! Что он тебе сделал, скажи?! – остановив падение, загундосил низкий женский голос справа. – Агата, милая, я просто тебя не узнаю!

– Вечер перестал быть томным, – скверно хихикнул слева этот… кажется, Виктор.

– Заткнись, педерастичный урод!

– А это вы не по адресу! – завизжала Тата. – Виктор только приехал из зоны боевых действий! Давал концерты нашим бойцам.

– Значит, не напрасно пожал вам руку, – ответил в пустоту над головами сидевших Поляков. – Прошу прощения.

– Вы, Роман Аркадьевич, похоже, застряли в девяностых и не живете в реальности. Вы просто проецируете на нашу реальность своих демонов, – шипела рыжеволосая змея напротив. – А как мужчина вы застряли в пубертате.

– В пубертате застряла ты вместе со своим идиотом муженьком, который поганит чужие машины.

– Акции протеста направлены против тех, кто обходит закон: берет взятки и не платит налоги. Скажите спасибо той системе, которую вы построили.

– Системе… Мы построили… Идиоты, что бы вы во всем этом понимали!

Официант, подошедший с подносом, осторожными движениями выставлял на стол чашки.

– Лично я уже ничего не понимаю! – подтащив себе бокал с латте, нервно воскликнула Тата. – Если этот человек тебе настолько противен, то… зачем тебе это надо было, Агата?

– Зачем? Зачем…

В ожидании ответа Поляков, внезапно обнаружив себя в расстегнутой на две верхние пуговицы рубашке и со взмокшим затылком, боялся пошевелиться. Наконец Агата заговорила – жарко, тяжело:

– От него, – она кивнула на Полякова, – по уму, надо было бежать. Но как раз ума в наших отношениях не было. Было его желание обладания чужим, иным, загадочным, породившее во мне ответное желание. Считайте, я напоролась на осколок.

– Как давно это было? – упавшим голосом спросил Виктор.

– Год назад. Щеглов не знал. Но мы уже и не жили с ним как супруги.

– Мы даже не предполагали, что ты такое переживаешь… – загундосила Тата.

– Не напрягайтесь, ребята. Я от него излечилась.

– И как же ты, интересно, излечилась? – Поляков впервые осмелился открыто посмотреть на Агату и обнаружил, как чудовищно, невероятно, до рези в глазах она красива.

– Излечиться хоть хорошему, хоть плохому человеку можно только любовью. Не в вашем, Роман Аркадьевич, представлении о ней, а… в моем о ней представлении, в ее, – Агата ткнула пальцем в подругу, – в его, – перевела она взгляд на Виктора, – представлении. В представлении всех этих ненавидимых вами людей, которые сидят в этом кафе, идут куда-то по улице, корпят в своих офисах, лечат собак, борются с несправедливостью и рожают детей! Ею можно не только вылечить, но и поднять человека из могилы.

– А меня ты поднимешь? – уже не скрывая ни от кого своего горячечного взгляда, он глядел на нее в упор.

– Нет! – отрезала Агата. – На то у вас есть жена. Лечитесь вместе. Может, ляжете в соседних могилах.

– Ты необычайно жестока! – Опустив глаза в чашку и выискивая в кофейной жиже единственное, что могло бы дать сейчас необходимую опору – привычную, спасительную пустоту, отвечал Поляков.

– У меня были хорошие учителя, а последним стал ты. Предыдущие, может, были не особо добры, но они не были жестоки. То, что сделал ты, даже не жестокость, это… это… невыносимая жестокость! – выкрикнув последнюю фразу, Агата вдруг вновь стала похожа на девочку-подростка: дерзкую, непослушную, до дрожи в душе наивную. – Ты попытался отобрать у меня веру в людей!

– Огонек, – подала голос Тата, – думаю, мы все же имеем право знать, что он тебе такого сделал.

– Ничего. В том-то и дело, что он ничего не сделал! – опустив, в свою очередь, взгляд в чашку капучино с давно осевшей пенкой, отвечала Агата, и ее резко ставший спокойным голос был страшен.

– Огонек, правда, расскажи… – Виктор коснулся ее руки, обтянутой черной водолазкой.