Вопреки запретам Скаута ко мне часто заглядывают Терри и Димыч. Поодиночке. Терри расспрашивает меня о Димыче, а Димыч, в свою очередь, рассказывает, какая Терри хорошая и замечательная. Если они вдруг сталкиваются у моей полки, то краснеют и лепечут что-то совсем уже нечленораздельное. Детский сад — штаны на лямках. Потом вижу их вдвоем в коридоре. Стоят, дураки, у кофейного автомата, улыбаются и пялятся друг на друга, как два пеликана.
Через пару дней Терри забирается ко мне на нары и, отводя взгляд, шепотом спрашивает, будет ли это очень плохо, если она разрешит Димычу себя поцеловать. Потом, став совершенно малиновой, интересуется, целовалась ли я когда-нибудь. Подавляю в зародыше желание объяснить ей в подробностях, чем я еще занималась в своей жизни. А то ведь с полки свалится.
Дымыч сначала очень недоволен образовавшимся вокруг него вакуумом. Но потом на него кладут взгляд две шумные бедовые девчонки-подружки из Невады. Загорелые и белозубые фермерские дочки с круглыми попками. Они громко хохочут, вольно раскинувшись на полке у Дымыча, и шлепают его по коленкам. Думаю, Дымыч очень скоро лишится невинности в их шаловливых ручках. В душевой кабинке для инвалидов, например. Очень подходящее место для таких дел.
А я валяюсь на полке поверх одеяла, закинув руки за голову, и веду долгие мысленные разговоры со Скаутом.
«Скаут, — объясняю я ему, — Ты не прав, Скаут. Я уже совсем взрослая. И умею отвечать за свои поступки. И, если уж на то пошло, разрешены же на Венере браки с шестнадцати лет. Правда, они там долго не живут, на Венере. Но все равно. И потом, я без тебя просто не могу. Дышать не могу. Жить не могу. А ты, чурбан бесчувственный, этого не понимаешь. И что мне теперь со всем этим делать — я не знаю!»
Мой мысленный Скаут со всем соглашается, смотрит на меня влюбленными глазами и пытается обнять.
— Не надо, — удерживаю я его. — У всех на виду не надо. Вот долетим…
И с удовольствием наблюдаю, как у Гали вытягивается физиономия.
Но настоящий, живой Скаут, из плоти и крови, очень редко смотрит в мою сторону. И если и есть в его взгляде какая-то влюбленность — она мне не заметна. Так, мазнет взглядом, убедится, что все в порядке, и отвернется.
В конце концов я не выдерживаю. Однажды, при слабом ночном освещении, осторожно забираюсь к Скауту на полку и ныряю под одеяло. И сразу задыхаюсь от такого знакомого, такого родного запаха.
Гали тут же просыпается, как от толчка. Он вообще спит очень чутко. Время тянется бесконечно медленно. Смотрю, не отрываясь, в светлые глаза. Я могу сто, тысячу раз сделать так, что бы Скаут потерял голову и уже ни о чем не думал и ничего не соображал. Но я так не хочу.
— Пудель, — наконец шепчет Гали. — Что ты тут делаешь?
— Я все равно не уйду, — выдаю я вместо ответа.
— Хорошо, оставайся. Только лежи спокойно. А то я тебя скину.
Тихонько поворачиваюсь к Скауту спиной, прижимаюсь крепко-крепко. Гали накрывает меня своей тяжелой лапой. Я все жду, что он поцелует меня в затылок. Или в шею. Но этого не происходит.
По щеке, на шершавую простыню, скатываются слезы. Хорошо, что Скаут их не видит.
Мы сходим с корабля почти самые последние, когда основная масса пассажиров уже схлынула. До этого мне пришлось лицезреть сцену прощания Дымыча с попутчицами из Невады. Душераздирающее было зрелище, с прологом и эпилогом.
Моя девочка-соседка машет рукой на прощание. Я таки научила ее играть в дурака. Хотя родители на меня косо смотрели. Сначала. Потом я и их уговорила присоединиться.
Я очень рада покинуть человеческий улей, в котором провела три недели. Причем последние два дня — с засорившимся унитазом в женском туалете.
В ушах до сих пор стоят вопли детей, храп взрослых и надоевшая ругань соседей.
Меня захлестывает чувство абсолютной вседозволенности. Наша маленькая группа медленно продвигается по самому центру космопорта и нас никто не видит. Служащие на таможне, вооруженные полицейские, готовые вцепиться в глотку сторожевые псы — все равнодушно глядят сквозь нас. Но стоит Димычу на секунду отвлечься и нас тут же разорвут на части. Только Димыч, слава богу, не отвлекается. Еще бы. Рядом с ним осторожно, как по хрустальному мосту, ступает Терри.
Мы выходим из космопорта из западных ворот.
— Нам туда. — кивает Скаут в сторону желтого чистенького микроавтобуса. За рулем, мирно улыбаясь сидит… Мадам. Хорошо знакомые мне голографические уши торчат из — под розовой панамки. Вот уж сюрприз, так сюрприз. Уж ее-то что с нами связывает?
— Скаут? Мадам тоже Предтеча?
— Нет, но она нам сегодня поможет. Мадам всегда рада оказать мне мелкую услугу.
Мадам совершенно равнодушно воспринимает погрузочную возню наших невидимых фигур.
Когда все, наконец, рассаживаются, Скаут крутит ручку затемнения окон и Димыч убирает Полог.
Мадам облегченно вздыхает. И с интересом нас разглядывает. Как старых знакомых.
