Наша маленькая группа пробиралась через долину, и в темноте начали понемногу появляться огни: деревенские просыпались рождественским утром и зажигали свечи в окнах. Словно ожерелье из мерцающих на горизонте жемчужин, дома наших соседей освещали дорогу, и несколько запоздавших жителей присоединились к нам по пути к церкви.
Соседи, друзья и родственники толпились в проходах. Мы хвалили наряды друг друга, восхищались убранством церкви, украшенной ярко-зеленым остролистом и гроздьями ягод, свисавшими чуть ли не с каждой балки. Возбужденный говор — мы все здесь, собрались в такой особенный день! — грозил заглушить мессу отца Питера, но потом зазвонили колокола, и те, кто постарше, зашаркали к своим местам, а мы запели хором «Слушайте! Ангелы-вестники поют!», и гул голосов затих.
Когда мы вышли из церкви, солнце уже поднималось над Холмом Фейри, но иней все еще виднелся на траве, будто кто-то рассыпал кругом волшебную пыльцу. На улице разговоры возобновились: по одной стороне дороги вышагивали мужчины (они обсуждали цены на молоко и то, какая корова у кого отелилась); женщины держались другой стороны. Я отделилась от толпы и посмотрела на дорогу, ведущую к Торнвуд-хаусу. Конечно, Хоули посещали другую церковь, так что у меня не было надежды встретить сегодня близнецов или их отца. Я могла различить только остроконечную крышу дома и большие дымоходы — в лучах утреннего солнца они казались темными и неприветливыми. Мне стало интересно, как отмечают Рождество в таком величественном особняке, поэтому, когда мы проходили мимо, я вытянула шею, силясь рассмотреть длинную подъездную аллею и высокие тополя, заслонившие вход, — но никаких признаков жизни не углядела. Два больших венка из плюща, перевязанные красными лентами, торжественно свисали с чугунных ворот, но при этом смотрелись унылыми, совсем не праздничными. И тут внезапно тишину зимнего воздуха рассек топот копыт лошадей и скрип колес. По подъездной дорожке пронеслась повозка. Она была уже почти совсем рядом, когда я разглядела в экипаже Джорджа Хоули: он восседал как лорд, в дорогом пальто, кожаных перчатках и фетровой шляпе. Сердце у меня при виде него бешено забилось; впрочем, все наши соседи тоже переменились, когда он приблизился.
— С наступающими праздниками! — громко и очень ясно проговорил он, пока слуга открывал чугунные ворота.
— И вам доброго дня, сэр! — последовал уважительный ответ.
Местные не питают особой симпатии к семье Хоули, но, поскольку они крупнейшие землевладельцы в округе, все же выказывают им некоторое почтение. И несмотря на англо-ирландское происхождение, которое делает Хоули недосягаемыми для нас, простых смертных, всякая девушка, если только у нее есть глаза, тает при виде Джорджа. Его густые светлые волосы, ровной волной ниспадающие вдоль висков, и волевые черты лица привлекут внимание любой, будь она из протестантов или католиков. Я задержалась, пытаясь поймать его взгляд, уверенная, что он помнит меня с прошлого лета. Большую часть года он провел в университете в Англии и, вероятно, вовсе не вспоминал про Торнвуд.
Увы, карета промчалась дальше по дороге. Он так и не увидел меня. Я постаралась скрыть разочарование, потому что нет смысла тосковать по тому, чего тебе никогда не видать.
Вернувшись домой, мы с мамой продолжили приготовления к празднику. Мы запекали гуся, и аромат его наполнил весь дом. Мы ели, пили, пели и играли, и день кончился так же, как и начинался, — доением Бетси: моя рука на ее животе, ее теплое дыхание убаюкивает меня.
Сегодня же меня разбудили грохот барабанов и нестройный хор голосов. До этого я, как обычно, подоила Бетси, забралась обратно в неприбранную постель — что у нас дома позволяется только по особым случаям — и провалилась в глубокий сон без сновидений. Поначалу звуки не имели никакого смысла, но по мере того, как я вырывалась из объятий Морфея, приходило осознание.
— Ставьте-ка чайник да бросьте сковороду! Дайте нам пенни, чтоб схоронить крапивника!
— Охотники на крапивника![6] — закричала я, изо всех сил стуча пятками по половицам, чтобы разбудить мальчишек, которые спали в комнате внизу. Я вскочила, натянула шерстяную юбку поверх ночной рубашки, накинула на плечи шаль и в спешке даже ударилась об ножку кровати. Отец, конечно, уже был на ногах и ставил чайник на огонь. В доме, увитом остролистом и плющом, пахло теплым уютным лесом, а на обед нас ждали остатки гусятины.
— Придется дать им денег, Анна, пока мы все не оглохли, — проворчал отец, но недовольный тон никак не вязался с лукавством в его глазах.
