— Я сказал, что кристалл умирает. Что город обречен, если люди не начнут действовать. Верховный жрец объявил меня еретиком. — Он закрепил последнюю полосу кожи и спустился с крыши шатра. — Я выбрал пустыню вместо тюрьмы.
Он не стал рассказывать о безумии Халида, о коррупции в храме, о том, как его предупреждения игнорировались годами. О том, как он подделал записи, чтобы получить доступ к истинным показателям кристалла. Как был готов рискнуть всем — и рискнул — только чтобы донести правду. Всё это казалось теперь далеким, почти нереальным. Будто случилось с кем-то другим.
— И ты оказался прав? Кристалл действительно угасает?
— Да, — Назир посмотрел ей в глаза. — Я двадцать лет наблюдал за ним. Составлял графики, измерял силу. Упадок неизбежен.
Самира смотрела на него с новым выражением — не презрением, а чем-то похожим на уважение. Или, может быть, узнаванием. Будто она увидела в нем что-то знакомое.
— Закончишь здесь — приходи к моему шатру, — сказала она. — Возможно, у меня есть работа, более подходящая для твоих… талантов.
Когда она ушла, Назир позволил себе то, чего не делал с момента своего пленения — улыбнуться. Не широко, не открыто. Просто легкое движение губ. Но оно означало надежду.
Вечером, закончив с крышей, Назир направился к шатру Самиры — самому большому в лагере, украшенному полосами ткани цвета индиго. У входа стоял охранник, который молча пропустил его внутрь.
Сердце билось быстрее обычного. Назир не знал, чего ожидать, но понимал: это его шанс изменить своё положение. Стать кем-то большим, чем просто пленником, выполняющим самую грязную работу. По пути он невольно вспомнил своё первое представление Халиду — тот же трепет, та же неопределенность. Но сейчас ставки были выше. Там была карьера. Здесь — сама жизнь.
Внутреннее пространство шатра было разделено занавесями на несколько частей. В центральной области горел небольшой очаг, вокруг которого были разложены подушки. Самира сидела, перебирая какие-то предметы, разложенные на низком столике. На ней была более простая одежда, чем днём — лишённая знаков отличия, почти домашняя. Но даже так она сохраняла величественность.
"Она как Халид", — подумал Назир. Та же уверенность в своей власти. Но в ней было нечто, чего не хватало верховному жрецу — она знала цену воды, знала вкус песка, знала, что значит выживать, а не просто существовать.
— Входи, — сказала она, не поднимая головы. — Ты выполнил мое поручение?
— Крыша не протечет даже в самый сильный ливень, — ответил Назир. Он старался говорить уверенно, хотя внутри всё сжималось от неопределённости. — Я укрепил ее по тому же принципу, что мы использовали в храме для защиты священных книг.
Самира кивнула, затем отодвинула часть предметов, лежавших перед ней, и указала на стул.
— Сядь. Я хочу, чтобы ты взглянул на кое-что.
Назир опустился на стул, отметив, насколько он удобнее тех мест, где ему приходилось сидеть последние дни. Маленькая роскошь, которая казалась теперь невероятной. На столе перед ним лежали его собственные вещи — инструменты, записи, книги. И среди них — нечто, вызвавшее у него внезапный интерес. Потускневший металлический прибор с небольшим кристаллом в центре.
Сердце пропустило удар. Он узнал устройство мгновенно, хотя никогда прежде не видел именно этот экземпляр.
Водный компас. Старый, потрепанный, явно давно не использовавшийся. Похожий на тот, что он пытался применить в пустыне, но более древней конструкции. В Аль-Мадире такие хранились только в музее храма — реликвии прошлых веков. Действующие экземпляры считались бесценными.
— Ты знаешь, что это? — спросила Самира, заметив его взгляд.
— Водный компас, — ответил Назир, не скрывая интереса. Руки непроизвольно потянулись к прибору, но он сдержался. — Редкая вещь за пределами храмов. Где вы его взяли?
"Глупый вопрос," — тут же корил он себя. Конечно, они его украли. Или сняли с тела мёртвого жреца. Или выменяли у других разбойников. Какая разница?