Захотелось ударить себя ладонью по лбу: надо было спрятаться, даже от хозяина постоялого двора, чтобы он обо мне тёмному не рассказал, когда тот заявится. Мда, я определённо не создана для работы под прикрытием.
Вздохнув, схватила тарелку с мясом:
— Поем у себя.
Дверь открылась. Я сразу обратила внимание на слишком светлые, «пустые» глаза, потом уже на одежду необычного покроя. Мужчина с Аорского постоялого двора изогнул презрительные губы в улыбке и кивнул мне. По спине ринулись мурашки.
— Господин, какая честь, — хозяин мчался через весь зал. — Прошу, прошу. Пата! Выскочившая из кухни хозяйка, побледнев, стала натирать стол.
— Господин, присаживайтесь, всё будет в лучшем виде.
Мужчина прошёл к ним, что-то тихо сказал. Я спиной ощущала вязкий, обволакивающий взгляд. Передёрнулась.
— Какая честь, какая честь, — лепетал хозяин под стук посуды.
Взгляд сверлил спину.
— Какая комната моя? — сипло спросила я.
Сопровождающие жалобно на меня уставились. Похоже, есть им хотелось не меньше, чем заняться отменным сексом.
— Напротив лестницы, госпожа, — сказал один.
— Наша слева, — отозвался второй.
— Можете здесь поесть, если хотите. — Прижимая тарелку к груди, вцепилась в кружку и ринулась к внутренней двери.
За ней оказался неосвещённый коридор и лестница, я взлетела наверх. По наитию рванула в левую тёмную комнату, заперлась. Оказавшись под прикрытием массивной двери, ощутила себя чуть спокойнее. Тарелка и кружка морса ходили ходуном в дрожащих руках.
— Совсем нервы расшатались, — с сожалением произнесла я, надеясь, что звук голоса поможет избавиться от леденящего кровь предчувствия беды.
Не помогло.
Сгустившаяся в комнате неизвестного объёма тьма напоминала о тёмном. Едет за мной? Ещё разбирается с Аорскими делами? Насколько он далеко?
Я стояла во тьме, дрожь медленно отступала, но сердце билось слишком часто.
— Не глупи, — прошептала я, и звук голоса потонул в холодном безмолвии комнаты.
— Всё хорошо, — прозвучало так же жалко.
Осторожно ступая, двинулась в темноту, уже привычную, расчерченную контурами более светлых вещей: у стен — узкие койки. Смутное очертание чего-то под окном — сумка?
Сдвинувшись в сторону, нащупала стол, опустила тарелку и кружку, пробежалась пальцами по грубой столешнице: пусто, затем подсвечник с огнивом на блюдце подставки. Ужас нарастал: казалось, из мрака ко мне кто-то тянется. Руки подрагивали. Чирк-чирк. Искра ослепительно вспыхнула и пропала. Ещё. С пятой попытки язычок заплясал. Взвился, нитью протянулся за моё плечо до самой двери, дёрнул. Она скрипнула.
— Нельзя оставлять такую красоту без присмотра.
Разворачиваясь, мысленно потянулась к своему кристаллу, увидела холодные бесцветные глаза на смуглом лице, блеск огненного кристалла в серьге — и провалилась во тьму.
Холодное смертоносное желание обвивало меня огромной змеёй, стягивало ноги, руки, шею. Я ещё дышала, но это ненадолго: желание сочилось ядом, разливало по телу черноту небытия.
Кристалл-кристалл-кристалл-СВЕТ — взывала я, но в окружающем меня небытии нет кристалла светлых магов.
Как в пустыне — воды.
Как в дождливую ночь — луны.
Кристалла нет, хотя он определённо где-то был.
Были мягкие змеиные прикосновения.
Были желания: подчинять, обладать, душить, пока плоть под пальцами не застынет в вечном безмолвии, и только тогда по телу плеснётся горячая судорожная волна удовольствия.
Надо только обладать.
Надо видеть её перекошенное ужасом лицо.
Глаза, в которых медленно-медленно, с каждым толчком, с каждой секундой удушения, исчезает жизнь.
Змеиные мягкие прикосновения смерти.
Холодное пламя огненной магии кругом: проникает в стены, в дверь, замыкает меня в клетку.
Прощальный взгляд на моё неподвижное нагое тело в…
В…
В цепях!
Крик рвётся, но не может вырваться из горла, скованного магическим сном.
Вот Тьма!
Тьма!
Тьма!..
Я не могла шевелиться, просто лежала, лежала, лежала.
В цепях.
Цепи. Цепи. Цепи. Цепи. ЦЕПИ-цепи-цепи. Цепи. На мне цепи. Цепи-цепи-цепи. Металлический ошейник. Цепи. ЦЕПИ. Цепи. Цепи. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. Цепи. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ. ЦЕПИ.
ЦЕПИ. Цепи! ЦЕПИ!! ЦЕПИ!!!
