Собрание произведений в 2 томах. Том II (изд. 3-е)
1Так оборвалась осень.Так дышалперрон, напоминающий базарыстолпотвореньем, говором,и старыйкоричневый, потрескавшийся сад,исполненный в наброске,лип к фасадувокзала,и, казалось, нет пределаего тоске.Потом был дом в лесу.2Меж домом дачным и вокзалом,виясь, причёсанная ветром,скользила тихо электричкамимо лесов Финляндской ветки.Когда распахивались двери,врывался ветер, стук и стужа,и всё, что делалось снаружи,являлось громче и вернее.Как будто смазана движеньем,вся жизнь была неразделима,и всем казалось, что, наверно,не пережить им эту зиму.3В снегу по пояс и невесел,в деревья спрятав этажи,террасой к морю, дверью к лесудом выходил и молча жил.Залив и лес! Иным соседствомпренебрегая, словно сноб,был мрачен дом, но из-за лесаказался и болтлив, и добр.4Меня сопровождали в этот домна лестнице явившиеся тени,я отряхнул ладонями пальтои вниз взглянул на тихие ступени,которые сейчас перешагнул,и удивился сонному молчанью:они спускались медленно к окну,и каждая являлась изначальнойдля двух других. По трещине юля,глаза скользнули к узкому пролёту,где плавная, от света отделясь,плыла пылинка. По её короткимтолчкам я знал дыхание окна,и ветер, отражаясь от ступеней,раскачивал по полю потолкавнезапно возникающие тени.Был полдень. Он заполнил из окнавсю комнату подвижными лучами,и солнцем освещённая стенапоблёскивала старыми плащами.В углу висел лоснящийся пиджак,дом густо пахнул ветошью и солнцем,и за окном открывшийся пейзажслепил глаза. Подрагивали соннокарнизы. Пыль садилась на трюмо,и зеркало почти не отражалостаринный шкаф, изогнутый комод,тахту, изображавшую усталость,ряд стульев запылённых, как в чехле,амура искалеченное тело,и тихая бумага на столепод зимним солнцем ровно шелестела.Валялись тельца высохшие мух,поблескивая синим опереньем,и кактус, не осиливший зиму,весь сморщился. На красном воскресеньеостановился толстый календарь,и два фотографических портрета,изображавших женщину в летах,чуть выгнулись. Разбросанная ветошь:чулки, береты, туфли, всякий хлам —забили всё, свисая отовсюду,в заросших паутиною углахвисели пауки. Большое блюдо,растресканное вдоль, сквозь желтизнусветилось тускло стёртыми краями.Оплыв на солнце, будто бы уснув,[подрагивало крылышко рояля].Потресканное кресло у окнасияло кожей, стёртою до блеска;был полдень. Наступавшая веснатянула солнцем, ливнями и лесом,и наледь распирала водосток,и рокот мухи превышал молчанье,сновала пыль подвижными лучами,и солнце освещало потолок.5Был дом как будто перекошен,объят глубинной тишиной,среди вещей сновала кошка,должно быть, впущенная мной.За ней крутился столбик пыли.И вот — живое существонапомнило, что здесь любили,входили, отшумев, в родствос вещами. Скученная рухлядьказалась памятью. От стеншёл запах улицы и кухни.Я лёг на смятую постель,не сняв истоптанную обувь.И вот, когда диван затих,извечным ужасом загробныможило всё. Глаза закрыв,я комнату себе представил,расположенье, запах, цвет.Как кипу старых фотографий,я каждый разобрал предмети в каждом отыскал приметыособой жизни: длинный столказался выцветшим скелетом…По краю скатерти проползпаук и длинной паутинойсоединил ребро столас паркетом, вазою стариннойиз итальянского стекла,и ваза озером печальнымсветилась тускло. Я взглянулна непомерно вздутый чайник,на выгнутый узорно стул,на две пустующие рамы,отдельно — на рулон холстов,на гобелен: далёкий замок,пейзаж, наездница с хлыстом,на два изжёванных окуркав стакане с мутною водой,на книжку с видом Петербурга,размером в детскую ладонь.Затем прислушался: и уголдышал с моим дыханьем в такт,в потёмках ниши полукруглойчуть слышно скрипнула тахта,[комод] скулил тяжёлой дверцей,вдруг гулко лопнула струна.Я, будто медленно, разделся,на спину лёг. Я точно знал,что дом забыл своих хозяев:владелец, пристрастясь к вину,не наезжал сюда — зевая,я потянулся и уснул…
