Мандельштам и его сверстники видели войну в отрочестве, сквозь туман пробуждающегося сознания. При этом ребёнок оставался до некоторой степени сторонним наблюдателем, свидетелем, зрителем, а не участником происходящего. И не отсюда ли во множестве стихов Мандельштама – нескончаемые видения битв: то Рима с Карфагеном, то Алой и Белой розы; пристальный взгляд в тучи, как у дежуривших на крыше («…Чьи лучи скрестились над водой?»); ритм метронома, который «куёт серебристую трель»?
После войны к астме прибавился лёгочный, а позднее костный туберкулёз. Вскоре пришлось встать на костыли, многие месяцы Роальд проводил неподвижно, закованный в гипс. От боли помогал морфий.
В конце 1940-х Елена Иосифовна поступает на работу в Ленинградский коксогазовый институт и получает комнату по адресу: улица Садовая, 107, квартира 19, где Роальд и проживёт всю оставшуюся жизнь. Рихард Васми вспоминает: «Комната метров семнадцать… Окно на Канонерскую улицу. Была печка… Во дворе лежали дрова штабелями, а в подвале – уже распиленные. Иногда Алька воровал дрова» (из беседы с автором статьи). С этим домом, с этим видом из окна на Канонерку («Белый круг ночной эмали…»), с её окрестностями: Мойкой от Гороховой («Дом повешенного») до Новой Голландии, Фонтанкой от Сенной площади («Базар…») до Калинкина моста, с каналами (Грибоедова и Обводным), с Никольским собором («Колокольный звон») связано большинство стихотворений Мандельштама – почти всегда топографически точных.
В 1948–1950 гг. Мандельштам учится в Ленинградской городской заочной средней школе на углу наб. Крюкова канала и ул. Союза Печатников. Об этой поре вспоминает его школьный товарищ Юрий Критский: «Встречались ежедневно, сближали нас интерес к литературе, искусству, ночные прогулки по городу… Мне кажется, что одну из самых метких характеристик Алика дал наш школьный математик А. Ф. Урис: «Мандельштам – отличный парень, но какой-то воздушный…» Р. Мандельштам был действительно «воздушным» – одухотворённым, утончённым, грустным – не кислой грустью скептиков и пессимистов, а хорошей грустью… И, как многие «воздушные», задыхался от недостатка воздуха – не в переносном, а в буквальном смысле слова: кроме астмы и костного туберкулёза он болел и «обычным» туберкулёзом (лечился в Пушкине)… Ленинградский ночной трамвай стал своеобразным символом ночного города в стихах Р. Мандельштама… В 1949–1950 гг. Аликом было написано несколько «трамвайных стихотворений»: «Небо ночное чистое, и из-под трамвайных дуг звёзды порхают искрами, так пашет землю плуг». Был в эти же годы (1950–1954) «Разговор с трамваем» («Ах, трамвай, почему Вы огромный? Можно мне Вас в карман посадить, чтобы с Вами, как с ласковым гномом, постоянно я мог говорить?»). Был «Трамвай № 13»… Герои этого стихотворения – «чёртовая дюжина, тринадцать чертенят», изумившиеся ночной тишине в городе. Помню, что черти были больше похожи на скандинавских гномов. Кстати: городской и быстро взрослеющий человек, Алик мог по нескольку раз перечитывать сказки (особенно Андерсена) или смотреть «Белоснежку и семь гномов»…Роальд очень любил Скандинавию, читал Гамсуна, Ибсена, Брандеса (своей большой библиотеки у него не было никогда, но общий зал Публички он посещал ежедневно)»[9].
По-видимому, к этому времени (старшие классы школы) относятся самые ранние стихи Мандельштама. Нигде, кроме статьи Критского, о них не упоминается. Нет ни автографов, ни машинописей. Скорее всего, они были уничтожены автором или просто пропали в богемной атмосфере его жилища.
