Мандельштам готовился к смерти, ожидал её постоянно, выстраивал свои отношения с ней как свободные, героические. С другой стороны, к реальной смерти Роальда после этого прощального стихотворения были отчасти готовы Арефьев и Гудзенко: до такой степени жизнь воспринималась ими в фантастическом свете. Но в тоне рассказа есть и юмористическое начало (путаница с палатами, разговор в морге, счастливый конец в противоположность трагической завязке). Всё это говорит о том, что в духовной жизни Мандельштама и его круга романтика гибели сочеталась с «отбрыкиванием от смерти» (слова Всеволода. Некрасова, характеризующие жизненную установку Лианозовской школы – московских современников «арефьевцев»).
После знакомства с «арефьевцами», очевидно, самым важным событием в жизни Мандельштама стало самоубийство Вадима Преловского в 1953 году. Близкий к «арефьевцам» музыкант Георгий Фридман вспоминает: «Само самоубийство имело артистический оттенок. Перед смертью он созвал друзей и объявил, что хочет покончить с собой, только не знает, как это сделать (Рихард посоветовал броситься в топку). По другой версии: показал табуретку и петлю, и Феликс Симонов попробовал её на прочность. Раздал вещи… Они ушли, думая, что это очередной розыгрыш. Он повесился в этот вечер. Есть несколько версий его гибели. Есть версия несчастного случая (он будто бы рассчитывал, что кто-то должен вернуться и вытащить его из петли; увидев в окно возвращающегося человека, он накинул петлю, но тот, подняв голову и увидев в окне тело в петле, не решился подняться в комнату) и версия, что причиной стали вызовы в КГБ и принуждение к сотрудничеству»[16]. Есть ещё одна версия: Преловский повесился на́ спор…
Это самоубийство сильно подействовало на всю компанию. Смерть Преловского «как-то мобилизовала нас. Но ведь всякий творческий человек через это проходил, и думал об этом. Я сам тоже пытался» (Рихард Васми). В «Эпитафии» Мандельштам отказывается размышлять над гамлетовским вопросом:
Романтика первой строфы сочетается с иронической трезвостью второй: так наступает зрелость и в мироощущении, и в поэзии. Это происходит в конце 1953 – начале 1954 года.
Весна 1954 года – время влюблённости в Нину Маркевич, будущую «приходящую жену». До неё нам известно только об одном адресате его любовной лирики – Алле Быстровой. На вопрос, кто же была Прекрасной Дамой Мандельштама, глухо обмолвился Родион Гудзенко: «Была какая-то Алла». О Нине Маркевич известно немногим больше. По словам Рихарда Васми, «она была музой, вдохновляющей поэта, как у Руссо есть такая работа – «Муза, вдохновляющая поэта», это Аполлинера. Она заботилась о нём материально, хлопотала и по хозяйству, и в силу своего артистизма такого и приятности своей она возбуждала его на стихи. Познакомились они в туберкулёзном санатории или… в какой-то больничной обстановке. Где-то в пригороде ленинградском… Временами она исчезала, а временами появлялась. Жила с матерью на Красноармейской улице. Мать её – врач, психиатр. (Сама она) такая культурная особа, умненькая довольно-таки, умненькая и с сумасшедшинкой… Посещала Альку и иногда там у него жила даже. Отношения были нервные. Любовь сменялась вспышками ненависти, там… какие-то «семейные ссоры» разыгрывались, довольно омерзительные, как мне тогда казалось, с драками. Но она тоже давала ему предостаточно поводов. Она кокетничала с его приятелями, иногда покидала его в самые такие моменты, когда ему нужнее всего была поддержка, куда-то убегала и не появлялась долго. Была такая своевольная, такая кошка, гуляющая сама по себе. Прозвище у неё было Мальвина. Кто её так прозвал? По-моему, Трауготы (Александр Георгиевич Траугот (род. 1931), соученик «арефьевцев» по СХШ, и его отец, художник Георгий Николаевич Траугот (1903–1961). –
