1954-м годом датировано большинство стихотворений Р. Мандельштама: лирический дневник входит в более широкий – мужественный и ироничный – контекст творчества поэта. Это было, по-видимому, самое плодотворное время его жизни.
Тучи начинают собираться над компанией в 1955–1956 гг. За ними наблюдает КГБ.
«Художники, кроме Гудзенко, политикой особо не интересовались. Но были в компании антисоветские разговоры (они назывались «чириканьем»). Давали вождям прозвища: Ленина называли Угрюм-Бурчеевым, а Сталина – Гуталинщиком; Маленкова, когда тот пришёл к власти и пообещал улучшить жизнь, подняв пищевую промышленность, – Ванилинщиком. Ставили пластинки с речами вождей, меняя скорости. Слушали «голоса». Исаак Аронович Шварц, младший брат Шолома Шварца, говорит: «Через эту компанию я с раннего возраста знал, что к чему, и смеялся про себя, видя, как плачут о том, что умер Сталин». Услышав о смерти вождя, Мандельштам, Арефьев и Гудзенко плясали, взявшись за руки»[18].
В 1956 году Арефьев был арестован и осуждён за подделку рецептов. Гудзенко, общавшийся с иностранными туристами, – по статье 58–10 УК РСФСР. «На допросах ему инкриминировали: называл Сталина «гуталинщиком», дарил иностранцам работы, любил французскую живопись, проектировал надуть презервативы и улететь за границу…»[19]. (Оба они освободятся через три года. Мандельштам преследований избежал: «Он и так сдохнет», – сказал следователь Родиону Гудзенко.)
После 1956 года сохранилось не так много датированных стихов Мандельштама, не так много свидетельств о его жизни: он подолгу лежал в больнице г. Пушкина, болезнь прогрессировала, усилилась необходимость в наркотиках. С каким мужеством Мандельштам переносит страдания, свидетельствует его письмо к Арефьеву в лагерь, очевидно, 1959 года: «Дорогой Саша, я с радостью пишу тебе. Я лежу уже 7-й месяц. Кроме Рихарда ко мне никто не приходит… Полгода прошло в ожесточённой борьбе за Бодлера, Уайльда и Тома Квинси. Но безрезультатно. Хотя та и другая сторона проявила чудеса настойчивости и изобретательности. Они победили и торжествуют победу. А я лежу во прахе поражения и гипсе до подмышки. Работать абсолютно невозможно. Палата на 10 человек. Свет гасят ровно в 10 вечера. Меньших палат в больнице вообще нет… Не знаю, как относиться к вынужденному перерыву в работе. Я переношу это очень тяжело. Временами кажется, что сходишь с ума, когда в голове у тебя медленно перегорают ещё неотчетливые формы. А писать ещё хуже. Нужно уединение. Ладно. Тебе ещё хуже. Надеюсь, скоро будем вместе. Так как освободимся примерно в одно время. Поработаем!!!..»[20]
В последний год жизни через товарища «арефьевцев» по СХШ Марка Петрова Мандельштам знакомится с поэтом Анри Волохонским. «Я видел его трижды, – пишет Волохонский, – за несколько месяцев до смерти. Он выглядел, как узники концентрационных лагерей на фотографиях, больше в профиль, и огромные зелёные глаза. Руки были не толще ручки от швабры. Он уже почти не вставал»[21].
Мандельштам умер 26 февраля 1961 года. Комментарием к известной фотографии его похорон на Красненьком кладбище служат слова Арефьева: «Мы поставили гроб на сани, мы – четыре „чайника“: Я, Шагин, Лерка Титов, Ленка (сестра Альки), Алёша Сорокин (его не видно на фото – он фотографировал)…Мы с Леркой зело „шернулись“, но от трагизма имели разное настроение: Лерка был совершенно под нембуталом. А извозчик ещё больше. И на поворотах заносило и сам гроб. Лерка его поддерживал, а я его бил по рукам: я был в печали и ждал, чтобы по вине извозчика гроб упал бы – и я тогда избил бы кучера вместе с его лошадью… Мы провожали великий гроб и маленькое тело. И он нигде в жизни не комплексовал о своём маленьком росте, настолько он был великий человек. И так возвышался над всеми своим остроумием и своими репликами, и никогда и нигде не уронил своего поэтического достоинства»[22].
«При взгляде на освещённый солнцем противоположный дом я всегда вспоминаю нас (дом и себя) в восьмилетнем возрасте, когда меня впервые поразили тени балкона (кружевные) на этом доме. Это воспоминание повторяется
