За чаем мистер Уорингтон имел честь принимать герцогиню – воспетую любимцем полковника Ламберта мистером Прайором герцогиню Куинсберри. Однако, хотя герцогиня старательно поворачивалась спиной к присутствовавшей там некоей графине, громко смеялась, оглядывалась на нее через плечо и указывала в ее сторону веером, тем не менее все общество дефилировало, кланялось, заискивало, улыбалось и почтительно пятилось перед этой графиней, совсем не замечая ее светлости герцогини Куинсберри, ее шуточек, веера и надменных взглядов. Ведь графиня эта была графиня Ярмут-Вальмоден, та дама, которую изволил осыпать милостями его величество Георг II, король Великобритании, Франции и Ирландии, Защитник Веры. Утром в этот день она встретила Гарри Уорингтона на Променаде и обласкала молодого виргинца. Она сказала, что вечером они непременно сыграют в карты, и подслеповатый полковник Бельмонсон, вообразивший, будто приглашение относится к нему, склонился в почтительнейшем поклоне. «Фстор! Фстор! – объявила английская и ганноверская графиня. – Я не фам сказаль, а молодому фиргинцу». И присутствующие принялись поздравлять юношу. А вечером все гости, – несомненно, в доказательство своих верноподданнических чувств, – толпились вокруг леди Ярмут: и лорд Бамборо, мечтавший быть ее партнером в кадрили, и леди Бланш Пендрагон, это воплощение добродетели, и лорд Ланселот Квинтен, этот безупречнейший и доблестнейший рыцарь, и настоятель собора в Илинге, этот прославленный проповедник и святейшей жизни человек, а также еще множество благородных джентльменов, вельмож, генералов, полковников, знатнейших дам и девиц угодливо ловили ее улыбку и готовы были по первому знаку броситься вперед, чтобы занять место за ее карточным столом. Леди Мария ухаживала за дамой из Ганновера с кроткой почтительностью, а госпожа де Бернштейн была с ней чрезвычайно учтива и любезна.
Поклон Гарри был не более глубок, чем того требовали законы гостеприимства, но тем не менее мисс Этти сочла за благо вознегодовать. Когда настала ее очередь танцевать с Гарри, она не сказала своему партнеру почти ни слова, не нарушив этого обета молчания в тогда, когда он проводил ее в залу, где был сервирован ужин. По пути туда им пришлось пройти мимо карточного стола госпожи Вальмоден, в она, благодушно окликнув своего хозяина, осведомилась, «люпит ли эта тушенька танцен».
– Благодарю вас, ваше сиятельство, но я не люблю танцен и не люблю играть в карты, – ответила мисс Этти, вскинув головку, сделала книксен и гордо удалилась от стола графини.
Мистер Уорингтон был глубоко оскорблен. Насмешки младших по адресу старших возмущали его, неуважение к нему в его роли хозяина причиняло ему боль. Сам он был безыскусственно учтив со всеми, не и от всех ожидал равной учтивости. Этти прекрасно понимала, что обижает его, и, косясь на своего кавалера уголком глаза, отлично замечала, как его лицо краснеет от досады; но тем не менее она попыталась изобразить невинную улыбку и, подойдя к буфету, на котором были расставлены закуски, сказала простодушно:
– Что за ужасная вульгарная старуха. Не правда ли?
– Какая старуха? – спросил молодой человек.
– Эта немка… леди Ярмут, перед которой склоняются и лебезят все мужчины.
– Ее сиятельство была очень добра со мной, – угрюмо ответил Гарри. Можно положить вам этого торта?
– И вы ей тоже отвешивали поклоны! У вас такой вид, словно этот негус очень невкусен, – невинно продолжала мисс Этти.
– Он не слишком удачен, – сказал Гарри, сделав судорожный глоток.
– И торт тоже! В него положено несвежее яйцо! – воскликнула мисс Ламберт.
– Мне очень жаль, Эстер, что и угощение и общество вам не нравятся! сказал бедняга Гарри.
– Да, конечно, но вы, наверное, тут ничего не могли поделать! воскликнула юная девица, вскидывая кудрявую головку.
Мистер Уорингтон застонал про себя – а может быть, и вслух – и стиснул зубы и кулаки. Хорошенький палач продолжал как ни в чем не бывало:
– У вас, кажется, дурное настроение? Не пойти ли нам к маменьке?
– Да, идемте к вашей матушке! – вскричал мистер Уорингтон и, сверкнув глазами, прикрикнул на ни в чем не повинного лакея. – Черт тебя подери, что ты все время мешаешься под ногами?
– О! Вот, значит, как вы разговариваете в вашей Виргинии? осведомилась мисс Ехидность.
– Иногда мы бываем грубоваты, сударыня, и не всегда умеем скрыть дурное настроение, – ответил он медленно, сдерживая дрожь гнева, а взгляд обращенных на нее глаз метал молнии. После этого Этти уже ничего не видела ясно, пока не оказалась рядом с матерью. Никогда еще лицо Гарри не казалось ей таким красивым и благородным.
– Ты что-то бледна, милочка! – восклицает маменька, тревожась, как тревожатся все pavidae matres [330] .
– Тут холодно… то есть жарко. Благодарю вас, мистер Уорингтон. – И она делает ему трепетный реверанс, а Гарри отвешивает ей глубочайший поклон и удаляется к другим своим гостям. Его душит такой гнев, что сперва он ничего не замечает вокруг.
