– В нем были банкноты, – угрюмо отозвался Гарри, – и… и бумаги, которые мне очень не хотелось бы потерять. Куда он мог деваться? Он был со мной, когда мы обедали вместе.
– Я видел, как вы положили его в карман! – воскликнул капеллан. – Я видел, как вы вынули его, расплачиваясь в лавке за золотой наперсток и рабочую шкатулку для одной из ваших барышень. Конечно, сэр, вы справлялись там?
– Конечно, справлялся, – ответил мистер Уорингтон, погружаясь в меланхолию.
– В постель вас уложил Гамбо, – во всяком случае, если мне не изменяет память. Я сам был в таком состоянии, что почти ничего не помню. А можно доверять чернокожим, сэр?
– Я доверю ему хоть мою голову. Мою голову? – с горьким вздохом произнес мистер Уорингтон. – Себе я ее доверить не могу.
– Подумать только, что человек сам впускает в свой рот врага, который крадет его разум!
– Враг – это вы верно сказали, капеллан. Черт побери, я готов дать обет не пить больше ни капли. Когда человек пьян, он способен наговорить что угодно!
Капеллан засмеялся.
– Ну, вы, сэр, умеете молчать! – сказал он.
И действительно, в последние дни, когда бесхитростный Сэмпсон случайно заговаривал о потерянном бумажнике своего патрона, никакое количество вина не могло развязать язык мистера Уорингтона.
– Итак, эти деревенские нимфы отбыли, сэр? Или отбывают? – спросил капеллан. – Очень миленькие простушки, но, право же, маменька – самая красивая из них трех. По моему мнению, женщина в тридцать пять лет или около того – это женщина в самом расцвете. А вы что скажете, сэр?
Мистер Уорингтон смерил священника сердитым взглядом.
– Черт бы побрал всех женщин! Вот что я скажу, – пробормотал юный женоненавистник. Такое непохвальное желание должно, разумеется, уронить его в глазах каждого здравомыслящего человека.
Глава XXXV. Силки и ловушки
Без сомнения, наш добрый полковник посоветовался со своей добрейшей супругой, и они решили как можно скорее увезти свою малютку Этти подальше от пленившего ее молодого человека. От недуга, подобного тому, который, как считалось, томил бедняжку, мужчины частенько вылечиваются с помощью разлуки и дальних расстояний; но женщин, мне кажется, разлука исцеляет не столь легко. Они уезжают очень далеко и очень надолго, но упрямая болезнь не проходит вопреки самым большим расстояниям и перемене мест. Вы можете бить их, осыпать бранью, пытать, оскорблять – и все же эти беспомощные создания останутся верны своему заблуждению. Более того, внимательные наблюдения и вдумчивое исследование этого предмета позволяют мне сделать вывод, что обеспечить неизменную преданность и обожание прекрасных спутниц наших жизней надежней всего можно, пуская в ход чуточку дурного обхождения вперемешку с бодрящими дозами рукоприкладства, а в качестве постоянной здоровой диеты освежающее и неизменное небрежение. Изредка давайте ложечку-другую любви и доброты, однако не каждый день и пореже, ибо это лекарство от частого приема утрачивает силу. Очаровательные создания, которые наиболее равнодушны к своим мужьям, – это, как правило, те, кто перекормлен пастилой и леденцами Любви. Я видывал, как избалованная юная красавица зевала в лицо обожающему супругу, предпочитая беседы и petit soins [335] тупого болвана, а с другой стороны, я видел, как Хлоя (в которую Стрефон швырнул утром сапожным рожком, а может быть, выругал за обедом в присутствии слуг) вечером, когда он благодушествует, сладко вздремнув после бутылки хорошего вина, робко ластится к нему, гладит его по голове, играет его любимые песенки, и когда старый Джон, дворецкий, или старая Мэри, горничная, входят со свечами для спальни, она гордо оглядывается на них, словно говоря: «Поглядите, Джон, как добр мой любимый Генри!» Так делайте же вашу игру, господа! Есть путь уговоров, нежности, обожания, когда вы давно уже под башмаком, а Луиза холодна с вами и томится от скуки. И есть мужественная, эгоистичная, беспроигрышная система – когда она прибегает на ваш свист, ходит на задних лапках, хорошо знает своего хозяина, резвится вокруг него, ласково трется о его колени и «лижет занесенную руку» – руку, занесенную для ее же пользы, как (я цитирую по памяти) тонко замечает мистер Поп. Что любил повторять светлой памяти О\'Коннел, которому благодарная страна воздвигла такой великолепный памятник? «Прирожденные рабы, – говаривал он, – ужель не знаете, что тот, кто хочет быть свободным, сам должен нанести удар?» Разумеется, так оно и есть – и в политике и у домашнего очага. Так беритесь же за дубины, мои порабощенные, угнетенные друзья!
