Пали на долю мне песни унылые,Песни печальные, песни постылые,Рад бы не петь их, да грудь надрывается,Слышу я, слышу, чей плач разливается:Бедность голодная, грязью покрытая,Бедность несмелая, бедность забытая, —Днем она гибнет, и в полночь, и за полночь,Гибнет она — и никто нейдет на помочь,Гибнет она — и опоры нет волоса,Теплого сердца, знакомого голоса...Горький полынь — эта песнь невеселая,Песнь невеселая, правда тяжелая!Кто здесь узнает кручину свою?Эту я песню про бедность пою.1Мороз трещит, и воет вьюга,И хлопья снега друг на другаЛожатся, и растет сугроб.И молчаливый, будто гроб,Весь дом промерз. Три дня забыта,Уж печь не топится три дня,И нечем развести огня,И дверь рогожей не обита,Она стара и вся в щелях;Белеет иней на стенах,Окошко инеем покрыто,И от мороза на окнеВода застыла в кувшине.Нет крошки хлеба в целом доме,И на дворе нет плахи дров.Портной озяб. Он нездоровИ головой поник в истоме.Печальна жизнь его была,Печально молодость прошла,Прошло и детство безотрадно:С крыльца ребенком он упал,На камнях ногу изломал,Его посекли беспощадно...Не умер он. ПолубольнымВсё рос да рос. Но чем кормиться?Что в руки взять? Чему учиться?И самоучкой стал портным.Женился бедный, — всё не радость:Жена недолго пожилаИ богу душу отдалаВ родах под пасху. Вот и старостьТеперь пришла. А дочь больна,Уж кровью кашляет она.И всё прядет, прядет всё пряжуИль молча спицами звенит,Перчатки вяжет на продажу,И всё грустит, и всё грустит.Робка, как птичка полевая,Живет одна, живет в глуши,В глухую полночь, чуть живая,Встает и молится в тиши.2Мороз и ночь. В своей постелиНе спит измученный старик.Его глаза глядят без цели,Без цели он зажег ночник,Лежит и стонет. Дочь привсталаИ посмотрела на отца:Он бледен, хуже мертвеца...«Что ж ты не спишь?» — она сказала.— «Так, скучно. Хоть бы рассвело...Ты не озябла?» — «Мне тепло...»И рассвело. Окреп и холод.Но хлеба, хлеба где добыть?Суму надеть иль вором быть?О, будь ты проклят, страшный голод!Куда идти? Кого просить?Иль самого себя убить?Портной привстал. Нет, силы мало!Все кости ноют, всё болит;Дочь посинела и дрожит...Хотел заплакать, — слез не стало...И со двора, в немой тоске,Побрел он с костылем в руке.Куда? Он думал не о пище,Шел не за хлебом, — на кладбище,Шел бить могильщику челом;Он был давно ему знаком.Но как начать? Неловко было...Портной с ним долго толковалО том о сем, а сердце ныло...И наконец он шапку снял:«Послушай, сжалься, ради бога!Мне остается жить немного;Нельзя ли тут вот, в стороне,Могилу приготовить мне?»— «Ого! — могильщик улыбнулся. —Ты шутишь иль в уме рехнулся?Умрешь — зароют, не грусти...Грешно болтать-то без пути...»— «Зароют, друг мой, я не спорю.Ведь дочь-то, дочь моя больна!Куда просить пойдет она?Кого?.. Уж пособи ты горю!Платить-то нечем... я бы рад,Я заплатил бы... вырой, брат!..»— «Земля-то, видишь ты, застыла...Рубить-то будет нелегко».— «Ты так... не очень глубоко,Не очень... всё-таки могила!Просить и совестно — нужда!»— «Пожалуй, вырыть не беда».3И слег портной. Лицо пылает,В бреду он громко говорит,Что божий гнев ему грозит,Что грешником он умирает,Что он повеситься хотелИ только Катю пожалел.Дочь плачет: «Полно, ради бога!У нас тепло, обита дверь,И чай налит: он есть теперь,И есть дрова, и хлеба много, —Всё дали люди... Встань, родной!»И вот встает, встает портной.«Ты понимаешь? Жизнь смеется,Смеется... Кто тут зарыдал?Не кашляй! Тише! Кровь польется...»И навзничь мертвым он упал.Декабрь 1860
