– А вот нифига! В обед у тебя трое суток уже истекут, к ужину будешь у меня как миленькая!
– Ой, и правда! Ну и хорошо. Ну всё, не расстраивайся, Соня. Завтра приеду и мы всё решим. Тем более что ты всё равно за меня сделала огромную часть работы – передача собрана, перечень готов.
– Ладно, жду завтра на автовокзале, оптимистка!
Следующий день обошёлся без сюрпризов. Вера быстренько разделалась с ведомственной бюрократией, и мы с чистой совестью отправились на озеро неподалёку от зиминской дачи. Вдалеке от бдительного ока мамули и острого язычка бабы Тони мы под шумок распили бутылочку каберне совиньон (вытаскивать пробку при помощи ключа от квартиры – отдельный квест для двух малопьющих дам, но вездесущий google нам в помощь!), слопали коробку клубничного зефира (коллективный привет диабету и специальной канадской диете, вычитанной недавно в сети) и пустились в малоразумные откровения. Когда хмель слегка выветрился, Вера со смущением попросила меня пообещать, что никому из «беркутнутых» ни слова из наших «пляжных баек» я не разболтаю. Пришлось поклясться здоровьем бабы Тони и иголками пьяного таёжного ёжика. Подействовало.
С планами на день рождения мне немножко не повезло. Начальство милостиво пообещало отпустить с половины рабочего дня для неторопливого нарезания салатов к званому вечеру в обмен на «проставу» к обеду. Полдня в шесть рук (учитывая пообещавшую не задерживаться после окончания свидания Веру – во все восемь) должно было вполне хватить для подготовки очень даже приличного стола. Но за два дня до события бабе Тоне позвонили из поликлиники – на двадцать шестое освободилось место в очереди к приезжающему раз в месяц из областной клиники гастроэнтерологу. Здоровье бабули странно было даже сравнивать с варкой-жаркой, конечно же, надо ехать в поликлинику!
Словом, когда на пороге дома появилась Вера с огромным букетом и загадочной коробкой в золотистой бумаге, я была похожа на взъерошенного енота. Опытным взглядом окинув кухню, навевающую ассоциации с разбомблённым бункером, в считанные минуты моя помощница разобралась с переполненной посудой раковиной, сгребла в пакет из минимаркета пустые консервные банки, коробки и вакуумную упаковку от продуктов со всех горизонтальных поверхностей, включая верх микроволновки и холодильника, и вдруг оказалось, что доделать осталось не так уж и много.
– Голодная? Покормить тебя?
– Сиди режь спокойно! Не суетись, Соня. Я себе вот этого салата немного отложу, мне хватит заморить червячка.
– Червячка… – скрывая зависть, фыркаю я. Я бы горсточкой овощей в соевом соусе наелась максимум на час. – Как прошло? Всё нормально?
– Да, всё хорошо. – Но оптимизма в голосе не наблюдается. Глаза грустные, кажется, даже печальнее, чем три дня назад.
– Что случилось? Рассказывай давай! – насела я на Веру. – Проблемы? Администрация лютует? Претензии к содержанию? Или из «коллег» кто кровь портит?
– Нет, об этом Ванька и слова не сказал! Да он и не любит жаловаться…
– Так что тогда? Ну не томи, выкладывай! Сама же знаешь – женщине лучше знать даже самую страшную правду. Потому что по незнанию она такого напридумывает себе – чертям в аду станет тошно!
Невесело улыбнувшись, гостья продолжила вяло жевать салат.
– Вера, не буди моих излишне мнительных чертей…
Вздохнув с таким надрывом, что, казалось, она сейчас задохнётся июльским пыльным городским воздухом, замерла на несколько секунд, уставившись на столешницу.
– Понимаешь… У Ваньки взгляд стал пустой. Раньше он был хоть и грустный слегка, настороженный, но живой, а сейчас… Он перспектив для себя не видит. Меня пугает, с какой скоростью он дошёл до боязни свободы. Он обмолвился, в первый день ещё, что ему на воле делать нечего будет. Сама знаешь, актёрский мир – тот ещё серпентарий, за пять лет забудут все заслуги, займут все места, научатся делать вид, что такого актёра вообще знать не знают – Иван Беркутов… И полгода не прошло, как он уже осознал, что на своё прежнее место в привычном профессиональном мире он вернуться не сможет. Его не только свободы лишили, у него и имя отняли, на которое он пятнадцать лет пахал как проклятый. А выйдет потом – и будет не актёр Беркутов, а ноль… Просто Ваня.
Пытаясь осознать всю глубину открывшейся передо мной человеческой трагедии, закрываю глаза. Вот я, например. Кто я? Библиотековед. Но служение книжкам в моей жизни тоже кончилось. Теперь я делопроизводитель. Простая бумажная крыса. Была одним, стала кем-то другим? А другим ли? Раньше листала старые страницы, теперь таскаю по конторе свежие бумажки. Так ли велика разница?
А актёр? Наверное, лицедейство, успех, стремление к вершинам мастерства – это особый род существования. Мне, не заражённой этим вирусом таланта, не дано понять душевных метаний человека, у которого отнято всё, ради чего он существовал в профессии долгие годы. Возможно, он найдёт способ заработать на жизнь, но будет ли это настоящей жизнью для него?
