Знал я и другое: ходили упорные слухи, что посланцы хиосцев, рассеянные по всей Оттоманской империи, изо всех сил помогают несчастным рабам благополучно добраться до их благословенного острова. Беглый раб, оказавшись на азиатском берегу, мог зажечь костер, увидев который любой хиосский рыбак тут же бы заработал веслами, чтобы помочь бедняге убраться с турецкой земли еще до рассвета. А на Хиосе раба укрыли бы так, что обнаружить его не смог бы даже посланный специально отряд янычар. Его накормили бы, снабдили европейской одеждой, а потом проводили до самого дома — даже если бы дом этот находился на самом краю земли. За это жителей Хиоса осыпали благодарственными молитвами, призывая на них благословения и Господа Иисуса Христа, и Божьей Матери — это не считая примерно половины того выкупа, который семья каждого беглеца успевала собрать, чтобы вызволить его из неволи.
— Мне позарез нужен помощник, — объявил Джустиниани, ухмыляясь во весь рот.
— Синьор, — ответил я с такой же широкой улыбкой, — не можете же вы, в самом деле, взять помощником евнуха!
Джустиниани нетерпеливо дернул обтянутым кожей плечом. Похоже, я ошибся, и он с самого начала прекрасно знал, кто я такой.
— Почему нет? — фыркнул он. — По крайней мере тогда есть хоть какая-то вероятность, что вы не сгинете в один прекрасный день, как сгинул тот, что был у меня до вас. Удрал с какой-то потаскушкой, едва мы сошли на берег, можете вы себе такое представить? Решил, должно быть, что прелести этой девки слаще, чем морской ветер, надувающий наши паруса. — Глаза капитана лукаво блеснули. — Держу пари, с вами подобных хлопот не будет, не так ли, приятель?
Все это было сказано с таким добродушием, что я не выдержал и рассмеялся.
— Ну, вряд ли я рискну попробовать унести отсюда ноги — при подобных-то обстоятельствах, — хмыкнул я, покачав головой. — Особенно если вспомнить, что Пиали-паша через день-другой словно ураган пронесется над Босфором.
— Конечно нет, — снова подмигнув, согласился Джустиниани.
Теперь до меня наконец дошло, что означает его подмигивание. Я тоже подмигнул ему, давая знак, что все понял. Я внезапно почувствовал невольное возбуждение. Опасность ударила мне в голову, точно вино.
— Во время Рамадана турки обычно бывают менее осторожными.
— Это верно. И к тому же им повсюду мерещатся демоны из преисподней, — подхватил капитан.
Кивнув, я опять подмигнул. Приняв это как знак поощрения, капитан заговорил уже свободнее. Насколько я понял, план его был таков: взяв нас на борт, он собирался выгрузить в Хиосе пряности, потом отвезти мою госпожу в Измир, после чего снова вернуться на Хиос, уже вместе со мной, переодев меня в кожаную куртку и колпак, которые носят итальянские рыбаки.
«А как насчет гульфика? — едва не сорвалось у меня c языка. — Разве у меня когда-нибудь хватит духу обрядиться в итальянское платье с фальшивым гульфиком?!»
Вскоре выяснилось, что в качестве платы за мой побег капитана вполне удовлетворила бы горсть драгоценностей моей госпожи, украсть которые, как он считал, мне не составит ни малейшего труда. Впрочем, надо отдать ему должное: заметив, как я скривился, он тут же отказался от мысли склонить меня к воровству.
— Ладно, бог с ними. Отработаешь на меня три года — и ты снова свободный человек. Идет? Правда, какое-то время тебе надо постараться держаться подальше от этих мест, ну, да мы что-нибудь придумаем. Подумай сам — свобода, настоящая мужская работа да еще впереди неплохой шанс унаследовать и сам этот корабль со всем, что есть у него на борту — ведь сына-то у меня нет, и на берегу меня ждут только жена и дочери…
«А меня — моя госпожа…» — спохватился я, неимоверным усилием воли подавив тоску, которая всколыхнулась в моей душе при этих словах.
Было уже совсем темно, когда мы, пожав на прощание руки, расстались. Это рукопожатие скрепило не только заключенную нами сделку и его обещание благополучно доставить мою госпожу, ее слуг, служанок, рабов и все ее вещи в Измир, но и нашу внезапную дружбу.
Что же касается того, другого его предложения, я предпочел пока отмалчиваться.
— Там видно будет, — уклончиво ответил я. — Я подумаю.
— Ради всего святого, кто она, твоя госпожа? — воскликнул Джустиниани, когда я сказал, что нанимаю его судно для надобностей моей госпожи.
И хотя я ничего не сказал, каким-то образом он узнал правду — а может, просто догадался. Это стало ясно из последующих событий. Однако в то время единственным моим ответом была типичная для всех евнухов вежливая, безразличная улыбка. Я не хотел говорить ему, кому служил, — это была моя тайна. И поскольку это вдобавок отвечало желаниям самой Эсмилькан, мне доставляло особое удовольствие упорно молчать в ответ на его расспросы.
