– Если только в глубине души. И думаю, что все в этой глубине ненавидели обе стороны противостояния. Ведь на деле, на войне нет возможности защитить всех, кто тебя поддерживает, зато есть острое желание уничтожить всех, кто против тебя и в зоне твоей досягаемости. Люди надеются, что ты пришёл защитить их, а оказывается, что ты пришёл уничтожать врагов. В итоге они делают то единственное, что им остаётся – приспосабливаются.
– До этого инцидента, проблемы с этой деревней возникали?
– Мелочи. Ничего стоящего внимания.
И снова что-то записывает в тетрадь.
– Как это всё-таки случилось?
– В ту ночь я поставил их в один из дозоров. Они его покинули. И ведь знали, что я всегда проверяю. Думаю, в тот момент они уже утратили всякую рациональность.
– Как вы их нашли?
– Я сразу понял, куда они направились. Поднял парочку других бойцов для дозора, а сам направился следом.
– Один?
– Да.
Ещё одна запись.
– Один из них пару раз флиртовал с девчонкой из этой деревни. Ничего лишнего – пока у них мозги были на месте, все знали, что меня лучше не злить. Поэтому я знал, где именно в деревне их искать. Не ошибся. Надеялся, что успею. Ошибся.
– Что вы там увидели?
– Отца семейства они убили – перерезали горло. Младшая дочь тоже была мертва. Один из них насиловал уже замолкшую и не сопротивляющуюся девушку, второй, видимо, не в силах дождаться своей очереди, не побрезговал убитой девочкой.
Не смотри на меня так, ты сама попросила рассказать.
– Они начали оправдываться. Серьёзно. Передо мной. Правда, недолго. Наверное, поняли по моим глазам, что лучшее, что их ждёт – военный трибунал. Напали. Даже хорошо – легче убить, когда сопротивляются, когда на кону и твоя жизнь тоже. Но и здесь они меня выбесили: такие слабые, забывшие половину из того, чему их обучали. Я зарезал их как котят. Хотя нет, на котят у меня рука не поднимется. Я зарезал их, как два куска дерьма.
– Официально, они погибли как герои – в бою.
– У одного осталась больная мать, у второго жена и ребёнок. Кому нужна правда?
– С этим всё ясно. Но в этой истории есть несколько моментов, которые наводят меня на странную мысль – у вас не было никакого состояния аффекта.
– Не было. Я же сказал, что сразу понял, что случилось. Поэтому пошёл один. Для меня не было неожиданностью увиденное в той хибаре, разве что жестокость совершённого меня покоробила. Но я знал, и ещё по дороге принял решение, что если не успею вовремя и они не сдадутся на месте – всё в той хибаре и закончится.
Я рад, что смог это рассказать. Стало… легче.
– Звучит… зловеще.
Не ври. Не играешься ты так с карандашом, когда некомфортно себя чувствуешь.
– Я давно заметил, что мы любим прощать и искать снисхождение к проявлению безумия: он был не в себе, в состоянии аффекта, он сорвался, его довели – факторы, говорящие о нестабильности человека, невозможности в определённых условиях контролировать свои действия и поступки, а значит, возможного повторения такого поведения, мы воспринимаем как оправдание. А рациональность и принципиальность – только утяжеляют вину. А ведь вероятность того, что подобное повторится со мной – мизерная.
– Мы судим людей по их стабильному, нормальному состоянию.
– У тебя не получится просто испариться, когда у человека напротив проявится “ненормальное состояние”.
– Я не говорю, что это правильно, просто мы так устроены.
– Хорошо. И какой вывод? Я – маньяк?
– Вывод… вывод… А вывод такой: из-за детской травмы у вас появилось маниакальное желание защищать тех, кого вы считаете слабыми. Потому что тогда вы не смогли защитить свою сестру.
Я прямо отшатнулся. Дыхание стало тяжёлым.
– Мы не можем вечно ходить вокруг этой темы. Вам не нужно делать её достоянием общественности, но вы должны перестать закапывать её всё глубже в себя.
Вдох. Выдох.
– Вы правы. Я должен в себе разобраться и без принятия случившегося у меня этого не получится. И я думал об этом. Думал. Думал. И нашёл ответ. Вы ошиблись – я не считаю, что не смог её защитить.
– Разве??
Карандаш выпал из её руки.
– Я виню себя в её смерти, но не виню себя в том, что не смог её защитить. Я ведь не так уж далеко отошёл тогда. Если бы она закричала, я бы точно услышал. Но она не закричала… Может вы правы, и у меня есть маниакальное желание защищать слабых, но оно проявилось потому, что когда-то… спасли меня. Она всё делала правильно, и это тоже было… правильно.
Почти минуту мы сидели в тишине. Я старался смотреть на что угодно, только не на неё, а она неотрывно смотрела только на меня.
– Обычно в терапии не ставят никаких диагнозов, но мы с вами делали исключение во всём, не будем отрываться от традиции, – наконец-то прервала она эту давящую тишину.
– Мой диагноз? Я заинтрегован.
– У вас особая вариация… комплекса героя.
Я ожидал чего-то более грандиозного.
– Это не тайна. Я всю жизнь слушаю от начальства: “Что, героем себя возомнил?”
– Это не повод для радости. Речь об очень опасном расстройстве. Чтобы подтвердить… например… другой вариацией этого же комплекса обладал… скажем, Гитлер.
Что?
– Гитлер??
