А дети носились по саду, кидались подушками с шезлонгов, валялись в траве, хохотали и горланили, как безумные. Капитан привел меня в этот сад, забрав из кабака, где я пытался выторговать себе шляпу. Там у одного мужика был цилиндр — ну до крайности идиотский. У этого цилиндра болтался сзади петушиный хвост, наверху — гребень, а спереди — клюв и зенки. И все цветастое: красное, зеленое, желтое. Неописуемо глупая шляпа — самая глупая, что я в жизни видел. И зачем она мне потребовалась — я вообще без понятия. Просто мужик не хотел ее отдавать. Ни за пять эстинов продавать (больше у меня при себе не было), ни в карты на нее играть, ни на руках бороться (вот тут-то я б его влет уделал, если б он согласился). В общем, он упрямо отказывался, а меня такой азарт охватил, что, думаю, нет, выносите меня из кабака хоть на хребте, а сам я без петушиной шляпы не уйду. И вот, как тень в яркий день, на пороге нарисовался Н-Дешью. Подозвал меня пальчиком костлявым, и увел молча (прощай, петушиная шляпа).
Он привел меня в сад к мелким принцессам (или как они тут называются?), показал одну, самую шебутную и кучерявую, и сказал:
— Подружись с ней.
Я знатно обалдел. Мне, швали солдатской, дружить с принцессой? Мне, дядьке заросшему — с маленькой девочкой? Ты не перегрелся часом, капитан? Или, может, тэрном переугощался?
— Завтра доложишь, — сказал он, и ушел восвояси.
Я остался стоять, как обухом ушибленный.
Ладно, хрен с ними, с сословными условностями, но почему я? Почему он постоянно подкидывает мне заданий, когда другие баклуши бьют? И дома, и теперь здесь. У меня ж все равно сроду ничего не получалось, и ничего впредь не получится. Я бестолковый и бесполезный — это уже факт доказанный. Меня даже бабка с дедом вышвырнули, когда родители померли, — потому как бестолковый и бесполезный, им не нужен такой. Я не обижался на них никогда, потому что я и сам себе не нужен, чего ж о других говорить? Н-Дешью взялся меня учебой-работой грузить, как будто в этом какой-то смысл. Если дурака грузить, он умнее не станет — это даже такой дурак, как я, знает. Была даже мысль, что он специально меня делами занимает, чтобы я по улицам не шлялся, ерундой не маялся. Наверно, и теперь в этом дело. Подсунул принцессу, только чтоб из города увести.
Ну, принцесса и принцесса. Маленькая совсем, и что с того? Уж лучше с ней общаться, чем с моими корефанами и корефанками, с которыми мы вместе прибыли из Тилады. Они своим нытьем все печенки проели уже. Они-де предавать королеву не планировали, и бежать с родины не согласны. У кого там невеста осталась, у кого муж, у кого мамка с папкой, у кого дите. Дом у них там остался (а то я не знаю этот дом — жалкая казарма в тени замка, с сентября по май сырость и холод, из простуд и телогреек не вылезаешь). Любимая пивнушка там осталась, Лойдерин — город-булыжник, тьфу ты. Ну да, мне проще. У меня в целом свете никого и ничего, меня куда забросит, туда и заброшусь. Счастливой жизни все равно не будет — не то сословие у меня, чтобы счастливо жить, но в Ниратане воздух как-то разреженнее, атмосфера легче. Веселее здесь, и пусть он катится, дом этот, вместе с его плесенью и манерами. А эти корефаны и корефанки все ныли и ныли, и капитана поливали гадостью. Мне даже пришлось физию оббить одному, чтобы не слишком крякал. Чего я не люблю — это когда на личности переходят. Вот сделал он из вас преступников — так и поливайте его за это. А зачем крякать, мол, он подаренное кольцо носит, хотя жена уж хрен знает когда померла, и сам при этом грязным развратом с бордельными шлюхами забавляется. Так, мол, чтит память жены, лицемер. Мол, либо кольцо сними, либо от шлюх выползи. А я хочу спросить, какое ваше, козьи рожи, дело, что он там носит, как забавляется, и что чтит? Это вообще-то к сути не относится. Я вот ненавижу Дионте до судорог в кишках, но я не буду говорить, что у нее зубы летучемышиные. Потому что моих людей она в лоскуты рвала не зубами, и они здесь совсем ни при чем. Она вообще всеми своими частями симпатичная, вот только зубы эти…
Я наблюдал за кучерявой принцессой, и понимал, почему капитан выбрал ее. Она дралась подушками, как будто ото львов отбивалась, все самые высокие изгороди и деревья были ее, самые цветастые синяки и ссадины на ней собрались. Такая девочка точно не побоится знакомиться с заросшим чужеземным дядькой.
Помявшись и внутренне поохав, я подошел к ней. Поджилки тряслись, честно скажу. И пока я ждал, когда стражи меня схватят и уволокут, попутно переломав ребра, которые нарядный придворный магик-целитель только на днях мне срастил, пока я этого вот ждал, она мне улыбнулась во все свои челюсти, и сказала, что ее зовут Рамина. И тогда я тоже улыбнулся, и сказал, как меня зовут, и началась дружба.
