Мне страстно хочется видеть его руки без перчаток, но он держит их за пределами моего зрения. В молчании он преодолевает пару разделяющих сантиметров, и медленно целует меня. Мои губы обжигает тэрном.
Снова тихий звук за спиной — на сей раз это шорох ткани. Шуршание платья благородной дамы. Клочки облаков рассасываются и редеют; я могу рассмотреть ковер, на котором сижу. Это ковер, устилающий тронный зал замка Эрдли; он густо усыпан сосновой хвоей.
Рваная дымка тает вовсе, и я вижу трон на постаменте, и королеву Лилиан — на троне. Ее маленькое бледное лицо не имеет выражения; колкий, едкий взор устремлен на нас. Мне холодно, словно кожи касается ледяное железо. Я вздрагиваю и смотрю на Риеля. Он полностью одет, и стоит чуть поодаль. Левую сторону его лица заливает темная кровь, обильный поток стремится по шее в воротник. Левая рука безвольно висит, словно не имея костей. Перчатка на ней отяжелела, пропитавшись кровью; крупные капли падают с нее на ковер, на сосновые иглы. Он смотрит мимо меня и мимо Лилиан, и продолжает молчать.
В воздухе витает предрассветная свежесть.
Встретив канцлера в трапезном зале, я вспомнила свой сон, и вздрогнула от пробежавшего холодка. Гнетущее послевкусие осталось после того сна — некая легкая беспредметная тревожность, будто стоишь спиной к непроглядной тьме.
Он прохаживался по залу, перебрасываясь короткими фразами с публикой. Я наблюдала за ним из тихого уголка; и боролась с воображением, упорно избавляющим канцлера от одежды. Ксавьера неслышно возникла рядом, и напугала меня смехом.
— Все льешь слюни на него? — воскликнула она бесцеремонно, толкнув меня в плечо раскрытой ладонью. — Брось свои фантазии, он твоим не будет. Ты благородный цветочек, бесспорно, но занято сердечко его, смирись.
Она расхохоталась над своими словами, как над искрометной шуткой, а я вдруг выпалила невпопад:
— Тобой?
Хохот согнул бедняжку пополам.
— Нет, не мной, — в муках и трудах процедила Ксавьера. — Я — мышь по сравнению с его избранницей, — добавила она, кое-как отдышавшись. — У него отменный вкус не только на костюмы.
Ты — мышь, но я-то — нет. Я — леди Хэмвей, и это не пустой звук. Я не привычна к равнодушию, не знакома с отказами. И прямо сейчас я готова заключить с неотесанной грубиянкой пари.
— На что будем спорить? — ухмыльнулась я, толкнув ее в плечо по примеру. — До своего возвращения в Тиладу я побываю с ним в постели, и не раз. Придумывай ставки.
Сокрушительный смех вновь переполнил ее тело и хлынул наружу.
— Девочка моя, ведь не каждый правитель пропускает через себя весь двор, плодя бастардов, как твой папаша! Ты принимаешь Риеля не за того…
Слова врезались в меня горячей пощечиной, дух перехватило гневом.
— Следи за языком, ты говоришь о короле, — выдавила я в сухой ярости, но ярость тут же осыпалась с меня подобно снежной крупе.
Точно! Почему я не подумала об этом раньше? Ведь вполне может статься, что я — не единственный бастард Филиппа. Ведь даже мой брат может оказаться наполовину принцем. Если я разыщу других возможных наследников, то отделаюсь от своей повинности, переложу груз на кого-то другого. Боги, ведь я могу быть спасена!
Велмер Виаран.
Наблюдая за девочками, я отметил, что нрав у них веселый, легкий. Ни заносчивости, ни каких-то выпендрежей, ни особых манер, предписываемых этикетом. Видимо, этикет ничего такого не предписывал. Всякие родственницы канцлера в одной куче с офицерской и солдатской мелкотней, с простолюдинами-слугами, с беспородными щенками, с деревянными игрушками, с пылью, насекомыми, разбитыми коленками… В Тиладе такого не увидишь. Там вокруг каждого высокородного отпрыска — толпа нянюшек, а сам отпрыск весь чистенький и беленький гуляет по дорожке, и даже с дерева упасть для него, бедняжки, недосягаемая роскошь. В Ниратане все проще, сословия размыты, манеры не в чести, на всякую скромность вообще всем начхать. Что девки в тавернах, что дамы во дворце — глазами раздевают, и не краснеют даже. Вот так зазеваешься, а она уже обеими руками у тебя в штанах. Хах! Дикари, конечно, но мне такие по нраву.
Я однажды забрел на веранду, и услышал, как непонятный мужик обращался к канцлеру по имени. А до этого слышал, как две матроны гадали, какой формы у него задница. А самое главное — с веранды канцлеровской меня пинками не погнали. И вообще ниоткуда не гнали, нигде руганью не крыли, никто затрещины ни разу не дал. Если это не дикость, то я не знаю, что тогда дикость.
