Вампир стиснул ему целую ладонь, сильно удивив меня дружелюбием таким, и отчего-то обрадовав. Я плюхнул зад на траву, запрокинул морду к небу, и почувствовал счастье. Где бы мы ни были, мы были далеко от Эрдли, от Лойдерина, от Дионте, от казармы, от всего-всего-всего. Я почувствовал свободу, она меня всего облепила, как мокрая простыня, как песок, когда изваляешься в нем, выйдя из моря. Я решил, что в первой же деревне добуду себе нормальные шмотки, а свою ненавистную форму выброшу, а лучше сожгу. Я представил себе деревню, и лыбящегося себя в новых шмотках, и на самом деле залыбился, и захотел заорать что-нибудь во всю глотку, но сдержался, конечно.
Кеттар распрямился в рост и завертелся, пытаясь осмотреться. Вокруг был простор, очень похожий на знакомую ниратанскую степь. Скорее всего, это и была ниратанская степь, но еще не такая жаркая, как летом, и без отвратительных магических развлекух вроде созвездия Рогатой Головы с Топором.
— Дождемся рассвета, и разберемся… — пробормотал кеттар задумчиво. — Ложись спать, Велмер. Я покараулю.
Если мы не особо далеко от его дома, нас могут найти. У королевы и канцлера тоже при себе телепортаторы, сейчас они поисковых отрядов сюда набросают, все прочешут, окружат… Нет-нет-нет, только не это!
— Господин Гренэлис, давайте лучше я покараулю!
Он чуть улыбнулся мне с каким-то снисхождением, как будто я что-то наивное сказал.
— Нет, дружочек, лучше я.
Я улегся на траву, подсунув под голову свернутый китель. Лежать было удобно — мягко, тепло, но расслабиться я особо не надеялся. Не тот у нас с вампиром уровень доверия, чтобы расслабляться, и дрыхнуть себе сладко, пока он в двух шагах сидит, и невесть о чем думает. И орда обступающих нас из темноты поисковиков как нафантазировалась мне, так я и не мог отмахнуться от нее.
Гренэлис погасил фонарь, и мы стали невидимыми. Вокруг луны столпились маленькие облачка, испачкав черное небо серыми пятнами. Я вспомнил, что не взял с собой ничего съедобного, даже воды не взял. Слишком дерганый я был — даже не подумал об этом. Утром захочется есть и пить, и придется превозмогать.
— Капитан, — обратился я, но ответа не дождался. — А вы три с лишним недели ничего не ели и не пили, получается?
Ответа я не дождался. То ли он был не в сознании, то ли не хотел разговаривать.
— Ему не требуется, — сообщил вместо него вампир. — Организм в частичном анабиозе, вместо естественных биологических процессов в нем происходят другие, магические процессы.
У него волосы совсем не отросли с того дня, когда я его в подвале оставил, и кожа на ощупь холодная. И дыхания как будто нет, и чувствительности нет. Рассудок есть, правда. В мертвом теле — живой разум… Я поежился, подумав, что это как-то жутковато. Мне даже захотелось лечь где-то подальше, а не в двух шагах, и я этого устыдился. Кого испугался-то, Птенчик? Своего капитана испугался? Бывшего. Ты свободный теперь, чудила, нет у тебя командиров, нет учителей, нет никаких важных шишек аристократических. Ты теперь сам решаешь — сам делаешь. Сам выбираешь, кому помогать и кому другом быть. Ты сам себе голова — с этого дня, и на всю жизнь.
Когда кеттар разбудил меня, край солнца уже веселенько золотил округу. Я вскочил рывком, спросонья опешив от вида вампирской ряхи над собой, но быстро пришел в себя. Я вдруг зачем-то обратил внимание, что ряха у него совсем без растительности, хотя вряд ли к нему в камеру регулярно приглашали цирюльника. Кажись, у него в организме тоже магические процессы происходят вместо естественных…
— Вы совсем не спали, господин Гренэлис? — спросил я мрачно, устыдившись, что он один всю ночь дежурил.
Он топтался, разминаясь, лыбился — выглядел бодрым и веселым, в общем.
— Местность похожа на Просторы Древних, — сказал он. — Холмы на западе кажутся знакомыми. Если так, то до моего дома всего миль сорок. Нам надо срочно укрыться в холмах, дружочек, здесь мы как на ладони.
Я согласился с ним всецело.
Он завернул штыри с кристаллами в мой китель, погрузил на себя этот узелок вместе с деревянным коробком, и двинул в сторону холмов. Я погрузил на себя капитана, и двинул в ту же сторону. Тело было нетяжелым, а рама очень сильно мешала. Ее приходилось придерживать, чтобы не болталась; она цеплялась за траву, мои ноги цеплялись за нее; и я шел, ругаясь шепотом, и обливаясь потом даже без жары. Мы шли несколько часов, капитан молчал все время, и я беспокоился. Мне казалось, что он мертвый. Я не боюсь мертвяков, конечно, но этот жуткий со своим туманом вместо глаз, со своей недоразвитой кожей, торчащими костями, и вообще… И вообще, если он не будет жить, то ради чего я выпустил вампира?
Гренэлис шагал с задором, иногда насвистывая и напевая. Его поклажа была неудобной — ящик угловатый, а на нем — ком из штырей и кителя. Все это добро, которое он нес перед собой, закрывало ему обзор, но он шагал себе вслепую, и радовался. Еще бы. Вчера он ждал смерти в гнилой тюрячке, а сегодня на свободе майским солнышком обласкан.
