Вглядываясь «убийце поневоле» в глаза, я вежливо задаю один и тот же вопрос: «Что вы сделали? Вы уверены?». Мы выкладываем трупик на стол.
Пока я знаю только то, что ее убивали по частям заставляя месяцами мучиться недобитой калекой (мне хочется укусить убийцу за нос в отместку – но кому от этого станет легче?). Я должна убедиться что ее смерть была легкой и ее не заталкивали в гроб насильно. И сколько бы я ни улыбалась, если мы не досчитаемся у трупика зубов и почек, выясним, что вывихнут пальчик или обнаружим следы от удавки мне будет очень… неприятно. Ничто не должно указывать на насильственную смерть. Если ее убили неправильно, вытащите ее с того света и при мне убейте повторно – на этот раз так, как надо! Мне это как ножом по сердцу, но ничего, я потерплю Сомнения в ювелирных способностях убийцы превращают меня в мясника, я готова методично исполосовать скальпелем ее труп вдоль, поперек и по диагонали, вытащить наружу ребра, вывернуть все внутренности наизнанку – только бы убедиться что ей было не больно умирать. Для меня это слабое подобие живого существа, бездыханная падаль – у нее нет души, и конкретно ее мне нисколечко не жаль. Мне даже приятно издеваться над трупом того, кто был мне так дорог при жизни. Я всегда хотела узнать, что у нее внутри.
Через несколько часов я говорю: «Все!», это значит, можно сшивать. Компромат собран не до конца, но мы не сможем проверить каждую клеточку Хватит мучить убийцу – в отличие от трупа, он живой. Хватит терзать безжизненную тушку, мне достаточно того, что я узнала – здесь моя совесть чиста. Наконец-то я смогу увидеть в гробу ее-мертвую и вычеркнуть из памяти и из сердца ее-живую: больше никто не жрет мне мозг, никто не разрывает душу самим своим существованием.
И я не хочу, абсолютно не хочу думать о том, что я ведь платила «убийце поневоле» не за то, чтобы он убил очередную ее реинкарнацию, а за то, чтобы провел ее в мир иной. Нравится ей там или нет, я никогда не узнаю; но дело не в этом, а в том, что для меня она в таком виде мертвая, а для убийцы – живее некуда; и пока я полосовала скальпелем бездыханный трупик и копалась внутри, как в конструкторе, прося показать, выкинуть или заменить то одну, то другую детальку, он покорно полосовал по живому, под беззвучные крики выламывал ей кости и менял их местами, перерезал сосуды, из которых хлестала кровь, и вытаскивал наружу внутренние органы. Жуткая дилемма…
А со стороны все выглядит так чинно и миролюбиво. Сидят два человека, обсуждают готовый перевод, уставившись в белые листочки с буковками; черкают там что-то.
Больше всего я боюсь, что после смерти услышу громоподобный вопль:
– Дура, ты жила неправильно!
– Но я никогда не воровала, даже в детстве и старалась…
– Идиотка! Этого мало. Ты ничего, ничегошеньки не поняла!
– Но я же была психически больной, Ты сам меня такой сделал!
– Вот именно, тупица, вот именно! Ладно другие, но ты-то, ты… С глаз моих долой!
– А как нужно было правильно? В чем смысл жизни?
– Это я рассказываю здоровым, а ты должна была все понять сама, на то и была больной. Следующий!
– А правда, что Иисус был шизофреником?
– Без комментариев! Следующий!!!
Но еще больше я боюсь, что не услышу вообще ничего.
Январь 2009 года – самая злая проделка Королевы. Я панически боюсь, что это повторится вновь, потому что тогда было совсем не страшно, абсолютно – просто не получалось испугаться. Загрузить файл…
Время: 12.20
Хочется есть, надо пойти на кухню и взять яблоко…
Встань со стула!
Встань со стула!
Ну же, где твоя воля? /
Разве такое возможно? Мне стра
Ах, так? Да я тебя!
Hy, пожалуйста, встань!
Встанешь со стула, получишь конфетку!
