Когда мне было столько лет, сколько сейчас Вере, я узнала, что попаду в ад. В тот год в классе позади меня сидела Урсула Падревски, высокая для своего возраста девочка с длинными косами, которые мама укладывала у нее на голове колечками, напоминающими гремучих змей. Отец ее служил помощником приходского священника в епископальной церкви. Однажды на игровой площадке Урсула стала брать у всех девочек кукол и макать их головой в лужу. Когда очередь дошла до меня, она, уперев руки в бока, сказала, что мою Барби нужно крестить.
– Чего с ней надо сделать? – переспросила я.
Урсула очень удивилась, что я не знаю этого слова, и объяснила:
– Крещение – это когда тебя макают в воду во имя Бога.
– Меня Бог никуда не макал, – сказала я.
Урсула сделала шаг назад:
– Это делают в церкви, когда ребенок еще совсем маленький. Ну а если ты некрещеная, тогда ты попадешь в ад и будешь гореть в огне.
Я сообразила, что моя семья в церковь не ходит, следовательно, меня, скорее всего, не крестили. Представив себе, как земля разверзается и языки пламени лижут мое лицо, я так завопила, что дежурная учительница тут же подскочила ко мне и уволокла меня в медкабинет, но и там я продолжала реветь, никому не объясняя, в чем дело.
Вызвали маму. Через десять минут она примчалась, поскальзываясь на истертом линолеуме, и сразу принялась меня ощупывать, уверенная в том, что я что-то сломала.
– Мэрайя, почему ты плачешь? – спросила она, жестом попросив медсестру выйти.
– Мамочка, – задыхаясь, пролепетала я, – я крещеная?
– Евреи не крестятся.
Слезы опять брызнули у меня из глаз.
– Я попаду в ад!
Обняв меня, мама забормотала что-то о религиозной пропаганде в государственных школах и о преподобном Луисе Падревски. Потом попыталась объяснить мне, что евреи – избранный народ, что бояться мне совершенно нечего и что никакой огненной ямы не существует.
И все-таки я понимала: мы, может, и евреи, но не такие, как Джошуа Симкис и его родители, которые стараются соблюдать все еврейские законы. Джошуа, третьеклассник, никогда не пил молоко, если в столовой давали гамбургеры, и носил связанную крючком ермолку, прикалывая ее к волосам невидимкой. А мы – мы в церковь не ходили, но не ходили и в синагогу. Я не была крещена, но и избранной себя не чувствовала.
Когда мама наконец более или менее успокоила меня и повела к машине, я тщательно обходила все трещины на асфальте, боясь, что оттуда вырвется пламя. А поздно ночью, после того как родители легли спать, я набрала воды в ванну и макнула в нее Барби. Потом сама окунула голову и произнесла молитву, которую читала перед сном Лора Инглз в сериале «Маленький домик в прериях». Так, на всякий случай.
Утром мне звонит Джоан.
– Решила удостовериться, что вы живы, – шутит она, но ни одна из нас не смеется. – Сегодня днем я могла бы к вам заехать, чтобы обсудить нашу стратегию защиты.
Это словосочетание заставляет меня вспомнить вчерашние слова Иэна: «Нанеси ответный удар». Самооборона по определению всегда сопряжена с совершением рискованных шагов.
– Джоан, вы вчера, случайно, не смотрели «Голливуд сегодня вечером!»?
– Я с большей охотой восковую эпиляцию потерплю, чем эту передачу.
Уже не в первый раз я спрашиваю себя, кто же составляет многотысячную аудиторию Петры Саганофф.
– Там показывали Колина. И Малкольма Меца. Они давали интервью перед зданием суда. Колин рассказывал, какой опасности я подвергаю Веру, и чуть не плакал.
– Вы не должны беспокоиться о том, как ваша ситуация освещается в СМИ. Решение, слава богу, принимает судья, а он…
– Мне кажется, я должна разрешить Петре Саганофф прийти к нам и поснимать Веру.
– Что вы должны? – На несколько секунд Джоан удивленно замолкает, и я почти физически ощущаю овладевшее ею напряжение. – Как ваш юрист, я вам категорически не рекомендую так поступать.
– Я понимаю, Джоан: к слушанию это прямого отношения не имеет. Но судья должен увидеть, что Вера – нормальная девочка, которая играет в куклы и лего. И другие люди – те, кто принимает ее за какую-то там святую, – тоже пусть это увидят. Я не хочу, чтобы казалось, будто мне есть что скрывать.
– Мэрайя, вы путаете телестудию с залом суда, а этого делать нельзя.
– Нельзя просто сидеть и смотреть, как Колин забирает у меня дочь. Я не позволю ему навязывать людям ложное представление о нас. Мы и сами можем за себя говорить. – Подумав, я добавляю: – Однажды мой бывший муж уже заставил меня пережить нечто подобное. Второй раз я это терпеть не намерена.
Слышно, как Джоан постукивает чем-то – пальцем? карандашом? – по телефону.
– Прежде всего никаких интервью. – Она начинает диктовать условия. – Ни с вами, ни с Верой. Максимум пятнадцатиминутный сюжет. В каких комнатах они будут снимать, нужно заранее прописать в договоре. И не подписывайте ни единой бумажки, не показав ее мне.
– Хорошо.
– Теперь из-за вас придется смотреть эту идиотскую передачу.
– Мне жаль.
– Мне тоже.
