– С бабушкой. – Удивила меня Маша. – Каждый день вечером он берет телефон и уходит в свою комнату. Дверь открыта, и я иногда слышу их разговор. Еще Алик много проводит время с дедом. Больше на работе, но в выходные дни он всегда обедает в доме за городом.
– Выходит бабушка его лучший друг?
– Лучший друг Данила. А бабушка ему как мать.
– Он ее так любит?
– Безумно! И она его любит.
– Беги от него, Маша. – Снова надавила я. – Он всегда будет держаться за бабушкину юбку. И дед не даст ему жить самостоятельно. Они всегда будут контролировать вашу жизнь.
– Я так не могу. Мы женаты, и я никогда не брошу Алика.
Он тоже ее не бросит.
Господи! Что я еще хочу услышать? Почему до сих пор занимаюсь мазохизмом: изображаю дружбу, которой не должно быть.
Несколько дней назад Алик спрашивал меня про дружбу. А что такое – дружба? Как ее определить? С Лизой меня связывают родственные отношения, а не знакомство с детского сада. Было общение, были интересы, но во взрослой жизни мне некогда заниматься чужими проблемами. Поэтому я стараюсь искать себе друзей на «месте». То есть это должны быть или родственники, или люди, работающие со мной в одном коллективе. Лиза – жена моего брата, а Маша попалась в коридоре в то время, когда я только пришла в компанию. Мне выгодно с ними общаться.
Дружба – это быть в курсе проблем. Участвовать, сопереживать, помогать. Быть рядом. И получается так, что я (невольно, автоматически) стала подругой Лизы на всю жизнь. Мы вместе отмечаем праздники, вместе растим детей, к тому же они у нас ровесники, вместе плачем и вместе смеемся. Хотим мы или нет, но жизнь связала нас в один узелок. Крепкий, семейный. Выбора не было ни у меня, ни у нее.
С Машей все по-другому.
Я искала бухгалтерию, и тут появилась она. Я подумала: «Сойдет. Молодая, веселая. Будет с кем ходить на обед». Снова выгода? Да! Да! Да! И Маша получила подругу на работе, и я была довольна до поры до времени. Пока она не вышла замуж за Алика.
После разговора с Машей я долго лежала в кровати и смотрела в потолок. В последнее время это стало моим любимым занятием – рассматривать все, что находится перед глазами. Теперь обои новые, и меня ничего не раздражает. Но мысли все равно кружатся.
Ровно в двенадцать часов позвонил Алик. В дверь. Мой телефон не доступен.
Только его нога ступила на порог, как в мой желудок вонзились иголки. Мысли улетели, а тело растаяло в его горячих руках.
Мы встали в темной прихожей.
– Где ты был? – прошептала я. – Почему так долго?
– Ты скучала?
– Очень.
На кухне зажегся свет. Мы спрятались за шкаф и, как маленькие дети, притихли. Алик чуть не засмеялся, но я вовремя прикрыла ему рот. Мои пальцы нашли его теплые губы, а его пальцы нескромно проникли ко мне под рубашку, потянулись к кружевам на лифчике и расстегнули замочек.
– Подожди, – прошептала я. – Нас увидят.
– Не увидят.
– А если пойдут сюда?
– Не пойдут.
Папа пошел. Именно сюда, в прихожую, за сигаретами, которые оставил в куртке в кармане.
– Ой! – Испугался он, включив свет. – Что вы тут делаете?
Алик тут же отпустил меня. Я натянула лифчик на грудь.
– Здравствуйте, Игорь Петрович. – Улыбнувшись во весь рот, он даже не моргнул глазом. – Как у вас дела?
– Нормально, – спокойно ответил папа. – Пойдем, покурим?
– Пойдем.
И они ушли.
За полчаса я успела принять душ и расстелить кровать. Бади попытался прорваться ко мне в комнату, но я выгнала его за дверь.
Вскоре пришел Алик.
– Холодно.
Он обнял меня ледяными руками.
– Ты снова сбежал? – обиженно сказала я.
– Когда?
Я отвернулась от него.
Час ночи, а он до сих пор не попросил у меня прощенья.
– Верочка.
– Ничего не хочу слышать.
– Милая.
– Нет.
– Люблю тебя.
Я повернулась.
– Уже теплее.
– Прости меня.
– Ты пропал на три дня.
– Я тебе звонил, писал сообщения.
– Не видела.
– Так, ты отправила меня в мусорный бак.
– Там тебе и место.
– А я страдал.
– Опять врешь?
– Нет. Я никогда тебе не врал.
– Где ты был три дня?
– В Москве.
– В командировке?
– Нет. На похоронах одного человека.
– Алик!
– Правда. У меня умер дядя. Ему было восемьдесят три года.
– От чего он умер?
– От старости.
– Ты его хорошо знал?
– Достаточно, чтобы поехать на похороны.
Я замолчала.
Алик принял это как знак и сразу обнял меня.
– Еще будут вопросы?
– Нет. И так все понятно.
– Я могу тебя поцеловать?
– Мне нужно еще кое-что сказать.
– Сейчас? Я не выдержу больше ни минуты.
– Не торопись.
– Ты завела меня, а сейчас просишь, не торопиться?
– Я тебя не трогала.
– За то, я трогаю.
Его рука опустилась на мое бедро.
– Что будет, когда вернется Маша?
Он убрал руку.
– Значит, вопросы будут?
– Будут. Немного, но будут.
Скорчив недовольную мину, он сел на кровать, откинулся назад и, облокотившись на локти, отвел взгляд в сторону.
– Ты думал об этом?
– О чем?
– О нас, о Маше.
– Нет.
– Она вернется во вторник.
– И что?
– Она твоя жена.
– Кто?
– Маша.
– Маша?
– Алик, прекрати!
Я села рядом. Он не притворяется, ему действительно не хорошо, Глаза пустые, дышит тяжело, часто.
– Что с тобой?
Он лег, вытянул ноги вперед, руки убрал за голову. При свете ночника его кожа приобрела нежно-розовый оттенок.
