Вячко отвёл взгляд, не в силах посмотреть на Добраву. Она ещё не знала, что он всё-таки решился и поговорил с отцом о них двоих. Она не знала, что Великий князь дал разрешение на брак при одном-единственном условии, которое Вячко выполнить не мог.
– Если княжичу это нужно, то, конечно, я помогу.
Растрёпанная, разбуженная посреди ночи, она вдруг показалась ему ещё красивее, чем обычно.
Он хотел сказать всё глазами. Хотел объяснить, утешить, заверить в своих чувствах, поблагодарить за всё, что Добрава делала для него, за то, что она просто была. Но вокруг стояли люди, и потому княжич проговорил сухо:
– Хорошо.
– Ты боишься её? – Вячко был не на шутку удивлён.
– Конечно боюсь. После всего, что она устроила, – Добрава вздрогнула от упоминания лесной ведьмы. – Да одного её взгляда достаточно. Смотрит будто волк. А сама чёрная, как ворона нахохлится, нахмурится и так порой глянет, что сердце в пятки уходит.
– Вот уж не думал, что ты трусиха, – усмехнулся Вячко. – Если хочешь, я найду ей другую служанку.
– Не надо, – отказалась Добрава. – Ты же не просто так попросил именно меня пойти к ней?
– Не просто так, – согласился Вячко. – Она одинока здесь, ей нужен друг.
– Вот уж вряд ли мы станем друзьями, – фыркнула Добрава.
– А ещё мне нужно, чтобы кто-то, кому я доверяю, приглядывал за ней. Просто на всякий случай. А тебе я доверяю больше, чем кому-либо.
– Доверяешь? – эхом переспросила она. Голос прозвучал отстранённо.
Вячко всмотрелся в лицо Добравы, пытаясь понять, что её тревожило. Она, кажется, заметила его испытующий взгляд, выгнула брови в возмущении и легко ударила в плечо.
– Не смотри так. Я не раз доказывала, что не трусиха, – горячо сказала она. – Но от этой Дарины мне не по себе.
Вячко мягко улыбнулся, поймал её руку и коснулся губами тыльной стороны ладони. Глаза девушки застыли будто озёра, покрытые утренним туманом.
Она всегда была смелой, его Добрава. За это он её и полюбил. За искренность, за отвагу и за пылкий характер. В детстве она была ему верным товарищем. С ней не страшно было пробираться за яблоками в сад боярина Хотена Бочки и лазить на крыши, чтобы ловить голубей. Добрава легко могла уговорить Вячко подобраться поближе к русалкам, чтобы подслушать их песни, когда они выходили на берег в лунную ночь. Она же первой из всех детей с княжеского двора пробралась ночью через ограду храма и нарисовала углём на белоснежной стене толстого старого настоятеля Иулиания, ругавшегося на ратиславцев за их язычество и дикость. И изобразила Добрава его не только толстым и носящим жиденькую козлячью бородку – каким Иулианий и был, – но так же подарила ему козлиный хвост и копыта. А потом, когда рисунок закрасили, она не сдалась и повторила его. И снова, и снова, пока к храму не приставили стражу.
Добрава всегда была отчаяннее Вячко. Она не побоялась бы пойти против родителей, чтобы сочетаться с ним браком.
А он не посмел. Даже рассказать ей ни о чём не посмел.
Их разбудил глухой грохот в дверь. Вячко с трудом разлепил глаза и заметил, какой встревоженной выглядела Добрава в белой тонкой рубашке. Она натянула одеяло до самого подбородка.
– Вячко! – раздался голос из-за двери. – Вставай! Вставай скорее!
«Началась война? Город осадили?!»
Он вскочил с кровати, не ощутив поначалу ни гудящую голову, ни боль во всём теле, босиком кинулся к двери, даже не успел накинуть рубаху. Вячко приоткрыл дверь так, чтобы стоящему за порогом нельзя было разглядеть Добраву.
– С чем пришёл? – не своим голосом спросил он.
За дверью оказался Стрела.
– Недоброе утречко, – проговорил он. – Впрочем, и утро ещё не настало. Тут такое дело… лесная ведьма сбежала.
Дара и не думала, как сильно избаловала её жизнь в княжеском дворце. Все привычные вещи стали чужими. Она ступала на цыпочках, и каждый шаг по промёрзшей земле отзывался болью.
Но это не могло её остановить.
Прокравшись на улицу поздней ночью, она не решилась идти в сапогах на тяжёлых каблуках и разулась. Всю свою жизнь с конца весны и до начала осени, а порой и позже дочка мельника ходила босиком. К чему стаптывать лапти, когда под ногами мать-земля и мягкая трава? Даре и прежде случалось ходить босиком осенью, когда по ночам землю сковывала стужа. Но никогда прежде это не приносило боли. Сколько времени она не ходила разутой? Месяц? Дара припомнила, что с тех пор, как покинула Великий лес, всегда обувалась в дорогие, по её ноге сделанные сапоги, и почти целую седмицу провела в постели. Тело её изнежилось в тепле.
И не только холод под ногами стал чужим.
Шёпот жухлой листвы на деревьях, блеск тусклых звёзд за серыми рваными облаками – всё, что являло собой богов и духов, всё, что окружало Дару всю жизнь, она будто узнавала заново.
Она слишком привыкла к деревянным резным стенам княжеских хором вместо бескрайних полей и тёмных лесов, привыкла к мягким коврам под ногами вместо сена на старых полах родной избы и редкой травы во дворе, где как ни подметай, всё равно останется куриный помёт.
