Мимикрирую под растерявшегося, пораженного этим его виражом, соблазняю его прямизною полета, расписной, баснословный, кичливый пижон, тварь, которую каждый знатный сталинский сокол давно заложился добыть, уничтожить, унизить. Распаляю его поплавочным дрожаньем и рысканьем, замираю, скольжу в летаргическом сне, дав себя нанизать на расстрельную ось, поразив мозг ивана навылет сгустившимся запахом немощи, и ни раньше, ни позже, чем он открывает огонь, посылаю зудящую от предвкушения удара машину в излюбленный косой переворот. Русский режет мой призрак – я обратной петлей захожу ему в хвост и вскрываю его, слыша скрежет раздираемой в клочья обшивки, омерзительный и восхитительный треск самолетных костей, успевая увидеть за спиною ту пару «спитфайров», про которую знаю, что она будет брать меня в клещи.
С переламывающей резкостью ухожу круто в гору. В сотне метров правее всплывает опасливый Кениг. Только пара «спитфайров» продолжает раскраивать воздух под нами. Цвернеманн и Смиатек оттянули от нас в высоту и налево еще одну пару гибридов и заставили их позабыть обо всем, кроме собственных жизней-хвостов. Шварм Гризманна на девять часов и на самом краю моего неослабного зрения соударился с крупною стаей индейцев – не могу различить, кто выстреливает в высоту мускулистым кузнечиком, чтобы через кратчайшее дление кувырнуться в прострелянную преисподнюю с острия своего ураганного взмета, – ну, наверное, Буби, а кто же еще?
– Кениг, живо на север!
Уцелевшая пара «спитфайров» остается кружиться внизу, не срывается следом за нами, хорошо рассмотревшая мой красный нос. Говорят, эфир русских каждый разрывается лаем: «Тюльпан! Помогите, спасите! Не ходите туда!» Но не время сейчас распухать от господского самодовольства: восемь легких, маневренных «ЛаГГов» с чудесной роевой согласованностью и воспитанной в них неразрывностью пар атакуют пологими взмывами наших «детишек», норовя затянуть их в хоровод и обмен виражами, на которых они хороши, спору нет.
Младший Реш и такой же послушный, продлевающий жизнь послушанием Клинсманн остаются вверху – старый, травленый Дольфи и Буби виражами заходят на цель и пикируют, начиная плеваться огнем, но ведомые крысы немедля встречают их правым боевым разворотом, заставляя тянуть самолетную ручку к сплетению и уходить в высоту, не нажравшись. Но вот «мессершмитт» вожака не по званию – по сути достигает хребта в вышине и немедленной, еле уловленной мною вспышкой переворота обращается вниз и назад, чтоб чугунной болванкой прошить ту же толщу. Через миг он уже под хвостом, в мертвой зоне ведущего «ЛаГГа» и, конечно, внутри хоровода иванов, а если внутри – это может быть только мой Эрих. Из фанерной поживы его вырывается клуб лакированно-черного дыма, словно та не стерпела щекотки и мощно чихнула на своем вираже.
«Быстро вниз!» – должен был крикнуть каждый из наших и крикнул, но у Буби свои представления о бегстве: он идет на косую петлю, захлестнув ее тотчас за хвостом у ведомого «ЛаГГа», – иван успевает уйти на вираж, но и Буби заламывает в жуткий крен свою «шишку», совершая почти невозможное – разворот с еще меньшим, чем у русского, радиусом, – и, едва не сорвавшись в безобразие гиблого штопора, выставляет забор из пульсирующих огненных жил у того перед носом. С безысходностью рабской „индеец„пролетает сквозь этот мгновенный забор, и его пеленает тугое шелковистое пламя. Восхитительно чисто, но теперь двое русских берут Буби в клещи. Рушусь сзади и слева на ублюдка, вцепившегося в братов хвост, как репей; вырезаю глазами кабину из туши и бью в плексигласовый череп-фонарь, в человека – чтоб верней и быстрее всего обезмыслить самолетную силу, сразу вырвать сознание, мозг, ощущая, наверное, что-то похожее на настоящую ненависть, то зверушечье чувство, с которым вцеплялся в наших детских противников, крупных и жесткомясых крестьянских детенышей, осыпавших нас с Буби камнями, когда мы покушались на их территорию, и со всей той своею зачаточной силой трепал их – за брата!
Эрих, чуя свободу от разбитых клещей, не уходит наверх, а мгновенно раскраивает просветлевший, очищенный воздух боевым разворотом, безо всяких «спасибо» устремляясь за следующим русским, – он его не упустит, он целит отлично, Буби-Блиц и Малыш-Ураган, восхищающий всех своей дерзостью и мятежной фантазией, совершенным, уродливым, человечески необъяснимым отсутствием трусости, что давно бы убило любого другого, но не этого мальчика, всюду способного оплатить свою наглость безгрешной чистотой исполнения. Ему бы еще позаимствовать у меня круговое, объемное, полномерное зрение: при его несомненном проворстве не хватает ему головы – стрекозиной способности сразу собрать из засвеченных солнцем кусков пребывающий в вечном вихревом изменении сферичный витраж. Ему бы позаимствовать у всех, кого он презирает, хоть немного оленьей сторожкости.
