Опрокинувшись через крыло, я почти вертикально пикирую, перед тем увидав выходящую в горизонтальный полет остроносую плавно-пузатую «аэрокобру»; рушусь вниз по отвесу, разрывая дистанцию запаха крови, удирая, как утка от кречета, без сомнений, когтей самолюбия, на холодном, спокойном защитном инстинкте, не зная, как себя поведет Минки-Пинки еще через миг – что за жилы подрезал мне
Русский, кажется, начал пикировать следом, но уже через миг заломил скоростную рептилию на вертикаль, тотчас же, вероятно, атакованный Кенигом или кем-то еще. Выхожу из пике у зеленой земли – чем-то жалобно щелкнув, по-собачьи привизгнув, Минки-Пинки дрожит как ошпаренная, норовя покривиться и перевернуться. Мы – на Северном полюсе холода, и рули ее точно замерзли; мышцы мелко дрожат и звенят от натуги удержать ее даже на благонадежной прямой. Если б меня сдавила тяжкая, холопски-нищенская злоба унижения, то – все: нипочем бы не выписал сам себе никакого рецепта спасения. А вокруг никого, все остались верху, и, включив передачу, кричу:
– Всем велосипедистам! Говорит пять-один. Я хромой, я хромой! Всем, кто меня слышит, приказываю: в свалку не лезть. Уходить на Садовый забор.
– Вижу, вижу тебя, пять-один! Ухожу за тобой! – отзывается Дольфи; этот в свалку не лез никогда.
Я хочу видеть Буби. Но сперва в чистом небе на восемь часов возникают две точки с очертаниями «Густавов» – это, видимо, целые и невредимые Цвернеманн и Смиатек. Усмиряя дрожащую, как на сносях, Минки-Пинки, я гляжу на покинутый шпиль колокольни, в тот насыщенный русской обжигающей силой надел, из которого только что вывалился. Вижу Кенига, он уже рядом. Где Буби? Вижу, как закругляют свои траектории русские: сила ненависти ко всему, что помечено свастикой, не выносит их стаю за пределы квадрата, их железная коллективистская дисциплина сильней.
Я впервые почуял себя в настоящем плену, безвоздушно запаянным в эту консервную банку, бревном, что плывет по воздушной реке. Этот русский меня мог убить и едва не убил – не одной своей силой, не сам, а своим построением, геометрией стайного пеленга – этой новой, негаданной лестницей, убегающей наискось вверх от него самого. Он, наверное, снова тягуче заныл сквозь сведенные зубы: ничего он не сделал с моей неподсудной свободой. Я же ведь не окрасил черной копотной кровью среду, а не то бы сейчас их эфир захлестнуло торжествующим лаем: «Горишь!»
Но меня жжет другое: где Буби? Чья-то «шишка» всплывает вдали за хвостом, вырастает, позволив разглядеть желто-красный хохочущий нос Арлекина – «мессершмитта» с девизом, рожденным в чудовищных творческих муках: «Фокус-покус, в жопе дым – вот и стал иван другим!», и холодные зубы тревоги за брата наконец отпускают меня.
Мы смыкаемся с парой Цвернеманна – Смиатека и летим на Анапу – в похоронном молчании, хоть и взяли у русских больше жизней, чем отдали. Реша-младшего и безнадежного Клинсманна нет, смысла спрашивать, где они, тоже. Даже Буби молчит как утопленник. Мне придется сказать Решу-старшему, что его сын не вернется.
Проходимых пространств, коридоров над Кубанью почти не осталось, потому и свалились так быстро на нас эти «аэрокобры» – такова теперь плотность населения неба. Все вопросы о жертвенных агнцах, убиваемых нами еврейских детенышах улетучились, выпарились, как вода с моих крыльев в жестоком боевом развороте, и осталась одна первобытно-простая потребность уцелеть и убить, удержать эту новую стоэтажную Трою, этот жалкий мысок благодатной прибрежной земли. Мы не думаем о воцарении над равнодушным Кавказом – слишком много новейших машин бросил Сталин на завоевание кубанского воздуха. Все, что можно построить самим и купить, одолжить под залог своих недр у Америки, косяками, валами плывет на Анапу и Новороссийск: скоростные пузатые «аэрокобры» с их чудовищной пушечной мощью, безупречные в горизонтальном маневре «спитфайры» с полуторатысячным V-образным «роллс-ройсом», шеститочечные «киттихауки» с их воздухозаборными зобами под пропеллером, двухмоторные бомбонавальщики «бостоны» с дельфиньими носами и огромными уродливыми килями и, конечно, несметные выводки собственных бетонированных «Илов», мускулистых «Як-9» лаковых деревянных «Ла-5».
