Соколиный рубеж полностью

– Н-ну, х-ху-удожники, – выдохнул наконец Балобан.

А из леса тем временем выперся крупнотелый медведеподобный мужик из «отцов» – уж конечно, в промасленном комбинезоне механика, с трехаршинной березовой жердью на могучем покатом плече и в белесой от пота пилотке на голой, как колено, башке.

– Полковой наш Кулибин – Фарафонов Никифор Семенович, – счел своим долгом сообщить Зворыгин. – Надо будет – «эрэс» от «Катюши» мне под пузо подвесит. Надо будет – весь полк, как иголку в стогу, потеряет. Стесняюсь предложить – возьмите на заметку, товарищ генерал. Считаю, достоин высокого ордена.

– Ну понял, – буркнул Балобан. – А командиры автобатов как – тебя еще не разорвали? За создаваемый затор?

– Да они больше крестятся, – хмыкнул Зворыгин, – когда на шоссе наши «кобры» увидят. Хотя все коммунисты поголовно. А вообще мы их особо не задерживаем – что нам? Нам бы три километра такого шоссе – тут не полк, а дивизию можно было бы спрятать. Разрешите идти? Мой черед – на охоту.

– Стоять, коли я, командарм, самолично к тебе в гости пожаловал. Глянь сюда. – Балобан разложил на коленях трехверстку. – Ты Любимовку знаешь?

– А как же? Крутились над ней – ихних асов-волков на дуэль вызывали.

– А с Тюльпаном чего – не закроешь никак старый счет?

– Не имел такой радости – встретиться лично.

– Ничего, повидаетесь. В общем, так: перебрасывай полк свой в Любимовку. Там от немцев остался комфортабельный аэродром. А суть дела, Зворыгин, заключается в том…

Счет их рос каждый день. В тех же самых воздушных пространствах – над седой и морщинистой крымской землей, над руинами сталинских, мариупольских и таганрогских заводов, над египетскою красотой терриконов Донбасса – барражировал, рыскал и он – то с большой «волчьей» стаей, пополняемой и пополняемой прибылыми волчатами, то в отборном квартете испытанных, слетанных с ним виртуозов, то и вовсе с ведомым одним. Фронт все больше и больше выгибался на запад, с равномерным упорством по карте ползли широченные красные стрелы, понемногу растягивая, а затем разрывая немецкие синие дуги. Раздражение этих покорителей мира перед бессмысленным упорством дождевых червей, сорняковой живучестью русских давно уже сменилось чувством загоревшейся под ногами земли, сгустившегося пала русской ненависти, который раскаляет даже трехвершковую броню, и Тюльпан как небесный барометр этой войны, уловив изменение духа немецкого войска, заработал с предельной нагрузкой. Впрочем, слово «нагрузка», в котором были запах обильного пота и скрежет зубовный, для него вообще не годилось. Лишь красота была в его, Тюльпановой, шкале.

Борх себе ставил новые метки на киль, и Зворыгин накрашивал на фюзеляж трафаретные звездочки. Борх, упав ниоткуда, распарывал брюхо железным «Илюшам», и Зворыгин вдевал свою «кобру» в просветы защитного круга «лаптежников», точно нитку в ушко. Борх свободно-безжалостно резал прославленных сталинских соколов, и Зворыгин показывал кое-что остроумное знатным «шварценвольфам» и «мельдерсам». Так и двигались оба по разным дорожкам, но как будто бы и восходили по склонам воздушной горы и должны были рано или поздно сойтись на вершине.

Вот он, изжелта-серый квадрат превосходного летного поля, – лишь неделю назад тут стояла эскадра Тюльпана. Капитально поляну обустроили немцы, будто век собрались тут хозяйствовать. Совладал с осязаемым боковиком, развернулся, поймал полосу – желто-серая масса земли разбивается на отдельные кустики, кочки, былинки; тронув ровную, словно доска, полосу каучуком трех точек, подымая клубы серой шелковой пыли, добавляет он газа и катит стороною назад в свой квадрат, где стоял, может быть, «мессершмитт» с красным носом-цветком, а теперь стоит вечный Семеныч – воплощением нормальной, незыблемой жизни… И вдруг соскользнула стальная нога ровно как с крутояра в пустое, провалилась в недвижную, твердую землю едва не по самую плоскость и треснула. Отстегнув парашют, привязные ремни, спрыгнул на обожженную, крепкую землю, словно уж сомневаясь теперь, что удержит. Оскользнул узнающим скучным взглядом свою скособоченную, как бы начавшую тонуть и тотчас же увязшую во вновь схватившейся земле «аэрокобру». Так лошадь на ходу проваливается одной ногой в сурчиную нору, но для машины перелом конечности – это не больше, чем сломавшаяся ножка табуретки, разве только слесарской работы Семенычу привалило, как грешнику – покаянных поклонов.

– Обломались, мазурики! – подхватился Семеныч. – Что вы стали, мерзавцы?! Ну, пошел за лопатой – подкопать ее надо, видишь, в землю ушла – так, в раскачку, не выручишь. Развели командиру болото! Ладно, сам виноват, как последний мошенник. Ты, Григорий, прости – не сберег. От протечек такое, должно, – фрицы, стервы, подгадили. Столько слили горючки сюда…