– Он Валерку – Тюльпан. На Балабино вышли. Три яруса облачность. Своевременно их над собою увидели – двадцать градусов выше, четыре часа. Одна пара на нас, а вторая – наверх, в облака. Ну понятно – приманка, проходили уже… – придушил его смех. – Тут же главное – виждь. Лобовую атаку встречаем кабрированием. Ну и тех ждем, конечно. По тому, как меняют свой профиль в пике, сразу поняли, с кем повстречались. А вот тут уж и нос его красный – Тюльпан. Ну и что? Мы же тоже идем убивать. – Следом за проясневшим, оттаявшим взглядом у Леньки раскалились и ожили руки – заходили, выписывая развороты и бочки, как два самолета, разгоняясь, все злей рассекая перед носом Зворыгина воздух и опять возвращаясь к скольжению масляно-плавному: руки помнили все, что не мог Лапидус допустить до ума. Летуны, словно глухонемые, всегда изъясняют друг другу былое руками, не умея сказать, передать отзвучавшую музыку, обгоняя ладонями нищую речь, – если руки живые, то и весь Лапидус скоро будет живой. – Огляделся: Гречихин – за ним, влепился, как репей в свинячий хвост, не отпускает. Ну и как тот пошел от него на качелях – прямо так и вихрится, как листок на ветру, на едином дыхании, стерва… ум-м-меет! Захожу ему в лоб – клещи делаем гаду, а он как рванет у меня из-под носа в зенит… прямо из-под Валеркиной трассы, которая шла по нему, а пошла разве что не по мне. У меня террикон перед носом, а он – тут же переворотом на горке мне в хвост. Хлоп – дыра в животе, и руля глубины я не чую – ну все, инвалид. А он Валеркою, подлюка, занялся. Он сейчас на него уже бросит машину – ну как ты на его двойника над Цемесской бухтой! Вниз – никак, на вираж тоже встать не успеет, но зазор оставался, зазор, чтобы вверх, и Валерка на горку из-под носа его кэ-эк рванул! Ну не будет же тот на взаимное истребление бить! Только он же ведь, царская птица, Валерку в эту горку и гнал, он заставил его это сделать! Он немного его отпустил, проскочил у него под хвостом, на таком вот платке носовом развернулся – и в брюхо! – Закипевшую голову сцапал когтями – отключить разрывающий звон, раздавить свой трухлявый пенек.
Зачужавшей рукою Зворыгин рванул воротник, не ослабив на горле клещей, – эту хватку ослабить он мог лишь движением ручки штурвальной. В неподвижном кружке мертво стиснувших жвала ребят распрямилась пружина – кто-то их растолкал, раскидал, с ходу врезавшись в спины.
– Таарщмайор! Там… там… – Озорного и наглого малого Славку Попова колотило так сильно, словно вынули из полыньи; крик не шел из него, как вода из утопленника, еле-еле выталкивался из квадратной дыры клокотавшего рта. – Таарщ командир! Там… под вашей… машиной… я прошу вас!.. пойдемте со мной!.. я прошу вас, ребята!
Побелели у парня глаза, с быстротою диковинной он постарел; сквозь Григория, не застревая, проходил его взгляд, упираясь во что-то немыслимое, что увидел он «там».
Сорвались, повалили к зворыгинской «кобре». Человек уже двадцать вокруг нее сгрудилось – как один человек, глядя под ноги, в яму, как стоят и глядят над могилой. Как один человек, почему-то залепили ладонями рты и носы, запирая рыдания в горле, заходясь в неуемном, выворачивающем кашле или точно собравшись блевать. А один отвернулся и пошел от толпы, как «неграмотный – тот же слепой», разве только не выставил перед собою для ощупи руки.
Угодившую в ямку железную ногу шасси откопали и выручили. Вечный аэродромовский запах – бензина, раскаленного солнцем железа, горелого масла – приглушал, но не мог подавить пробивавшийся сквозь него приторно-сладкий васильковый густой трупный дух, знакомый Зворыгину с первого года войны, но сейчас небывало тяжелый, разящий в упор и уже забивавший все помороки. В быстро вырытой яме глубиною не более метра, в двух шагах от зворыгинской «аэрокобры» начинался, густился, стоял этот давящий смрад; из открывшейся бурой, в синеватых прожилках земли, как большие древесные корни, выпирали покрытые мокрой суглинистой ржавчиной руки и ноги. Уходящая в землю плашмя вереница придавленных тел – точно бревна моста, точно смятый и поваленный натиском этой земли, не имевший конца и начала забор из широких гнилых горбылей. Таких цветов в природе не существовало, ибо не предназначены для человеческих глаз; только черви, жуки, муравьи могли равнодушно, бесчувственно соприкасаться с этой позеленевшей окисленной бронзой, корневищной, поганочной белью, синевою, которой напослед наливаются зрелые сливы, и коричнево-аспидной патокой.
