– Вот скажи мне, Зворыгин, а сколько у меня истребителей? Я спрашиваю: сколько у меня истребителей! – Это было извечною формой выражения самого страшного генеральского гнева: все свои самолеты он должен видеть как на ладони. И Зворыгин со школьно-хулиганским смирением ждал, когда гнев Балобана безвыходно перекипит. – Где твой полк?! Ни начштаба дивизии, ни командующий армии не имеют о том представления – сутки! Сутки, сутки молчишь! Доложился: я – под Громославкой! Под какой Громославкой?! Ты еще бы сказал: на Луне, в рот те дышло, под Берлином вообще! Я лечу над твоей Громославкой и не вижу тебя на земле! Тут вообще невозможна разумная жизнь! Тут одни терриконы! Взлет-посадка – откуда, куда?! Целый полк, не иголка в стогу – это даже не нонсенс, а вообще я не знаю, это то, чего быть не должно и не будет у меня никогда!
– Ну а в небе-то, в небе вы моих орлов видите? – с исчезающе малой надеждой и как бы неверием в материальную силу своего же полка вопросил, не мигая, Зворыгин.
– В небе вижу, – признал Балобан. – Очень даже эффектно вы себя проявляете в небе: ото все этих «херцев» хваленых только перья летят. Что уж тут, ты с Кубани господствуешь… – И уже покатившись под горку – на милость, по накатанным рельсам хвалы, сам себя оборвал, тяжелея от гнева: – Ты-и-и что, мать твою, издеваешься?! Надо мной – издеваешься?! Ты что думаешь: Кремль увидел, и все – значит, бога за яйца поймал?! Ты кто – Денис Давыдов?! Партизан-герой?! Нет уже над тобой никого? Ты в моем подчинении! Где полк?! На земле, на земле где базируется?! Знаю, перелетаете, знаю, ты, как этот… перпетуум мобиле – дали волю тебе, но ведь это же не отменяет… понимания, где ты в текущий момент. Карту мне! Покажи, пальцем мне покажи, где стоят твои соколы!
– Так они у меня не стоят, а летают. Появляются в небе, растворяются в небе.
– Я тебя сейчас стукну, Зворыгин, – простонал Балобан, – и меня трибунал оправдает. Где полк?!
– Полк находится здесь, – наклонившись на картой, ткнул Зворыгин не то что в пустое, непригодное для обитания место, а прямо в шоссе, по которому мчался сюда генерал, не доехав до точки, отмеченной пальцем Зворыгина, трех километров.
Балобан уже больше не мог говорить, задохнувшись от непонимания. Этот черт безобразно над ним изгаляется – факт, но не врет.
– Поедемте, товарищ генерал. Отниму только двадцать минут. Это проще увидеть. – И Зворыгин, накинув реглан и схватив свою сбрую, потащил за собою смирившегося Балобана на двор.
– Сядь за руль, – приказал Балобан, и Зворыгин, дав газу, погнал по ухабам, обходя вереницы трехтонок, загоняя свирепого зверя в зазоры меж тяжелыми грузовиками; генерал же на бешеном этом лету все вертел головой: где возможна на этой дороге самолетная жизнь, да еще и невидимая? Слева тянется взрытое бомбами и снарядами голое поле с терриконами на горизонте: по нему и на «виллисе» не проползти, а не то что зворыгинским «аэрокобрам» разбежаться на взлет. Справа – лес, неприступный матерый сосняк с непроглядным подлеском.
Путь закупорила непонятного происхождения пробка: впереди – километр пустого шоссе, не изрытого никакими воронками. Так бывает на этой войне: разнесет, расщепает бомбежкой селение, а среди обгорелых руин невредимая хата стоит, даже окна в ней целы. А Зворыгин уже переваливал наискось пересохший кювет и, срывая пласты рыжей глины колесами, огибал эту пробку по склону, бросив американского зверя в отчаянный крен, словно свой самолет. Обогнув возмущенно ревущее стадо машин, тут же «виллис» и остановил:
– Ну, смотрите.
И уже через миг – точно силой колдовского заклятия – лес наполнился тем ровно-бешеным треском, что уж он, Балобан, ни с какими другими не спутает. Точно сказочный змей, возрожденный из праха ископаемый ящер, прямо из непроглядного ельника начал выползать самолет: появился призадранный обтекаемый нос с эксцентрично вращавшимся красным коническим коком, низколобый округлый фонарь с черной пешечной головою пилота, а еще через миг – вся изящнокургузая «аэрокобра», совершенно такая же, что и та, на которой летал на охоту и сам Балобан, потому его и поразившая больше, чем Гитлер о трех головах, да еще и верхом на своем жирном борове Геринге. Развернулась и тотчас по пустому шоссе побежала, почти не подпрыгивая; отделилась от серой, превосходно укатанной тверди и пошла над дорогой в пологую горку, неправдиво обыденно поджимая железные ноги шасси.
Раздвигалось колючее темное пламя трепещущего вдоль дороги подлеска; по цепочке валились большие кусты; словно крышки огромных звериных ловушек, подымались еловые створки, и живыми зелеными парусами взлетали камуфляжные сети. Стало видно уже череду растянувшихся вдоль обочины «аэрокобр», стало видно и всю колокольную путанку закулисных снастей. Самолеты катили по шоссе, как колонна удивительных футуристических автомобилей: хочешь – аэро, хочешь – земля; неуклонно, с безгрешным выдерживанием интервалов разбегались по импровизированной полосе и полого тонули в плешивом нашлепками снеговых облаков синем небе.
