– Кем я устроилась при вас? – вновь усмехается она, не скрыв и не желая прятать, что жизнь ее стала давяще другой, когда панцерваффе фон Клейста вошли в этот город. Колонны молодых здоровых девок и парней, идущих прямиком в прожорливые пасти эшелонов, которые перевезут их в чудесную Германию, – вот зачем она здесь: чтобы мы не смололи ее. – Я служу в вашей администрации.
– Понятно. Переводчицей. А как вы переводите: «За неповиновение – расстрел?»
– Перевожу с немецкого на русский. Эта фраза предельно проста. – Спокойное лицо ее не вздрагивает, выражая все то же терпеливое превозмогание всего, что давно началось для нее. – Переводчица – это такая работа… В общем, можно себя убедить, что ты тут ни при чем, что ты – патефон, грампластинка, ходячая радиоточка. Как лошадь – что навьючили, то она и несет.
– А чем вы занимались до нашего прихода? –
– Собиралась учить детей в школе. Языку музыкантов, философов, Шиллера, Гете.
– А пришлось учить взрослых языку людоедов? – хлещу я ее, но лицо Лиды вновь остается спокойным и непроницаемым, выражая все то же терпение ради чего-то непонятного сильного. – И что же, ваше знание немецкого совершенно устраивает ваших… начальников? – Я едва удержал за зубами «хозяев», так хотелось проткнуть ее до чего-то болезненного, не могущего не закричать, не полыхнуть из этих смирных глаз пусть ненавидящим, но пламенем.
– Горькие слезы застлали мой взор, хмурое утро крадется, как вор, ночи вослед… – начинает чеканить она на почти безупречном немецком. – Я плохо понимаю сложные слова и выражения, но в состоянии поддержать беседу с господином офицером. – И недосказала: «Достаточно для проститутки».
– Изучали поэзию шпильманов в педагогическом?
– В Киеве. Мы потом переехали в Днепропетровск из-за нового назначения отца.
– Ваш отец…
– Инженер-гидротехник. Строил в Днепропетровске плотину.
– Но тогда вы должны были эвакуироваться, разве не так?
– Его арестовали органы.
– За что?
– За возведение плотины, полагаю, – с застарелой, остывшей, смирившейся болью. – Как только началась война, они его забрали. Он – немец, фамилия – Флам. Вот ведь как получается, да? Фашистка для красных, метиска для вас. Полу-неизвестно-что.
Вот теперь все понятно: защитный инстинкт или даже холодный расчет отыскать чистокровного сильного друга, который раздобудет ей паспорт фольксдойч, заберет с собой в Рейх, переправит в Европу, – непонятная сила ее обжигает не только меня.
Что-то я себе все же успел про нее напридумывать, потаскун с клейкой лентой для мух на лице и почти уже ороговевшим от частого употребления членом. Ничего, кроме опустошенности, не приносят соития – сразу после плевка лишь отчетливей чуешь, что спасения нет. Ничего, кроме спичечной вспышки во тьме и провала в дыру, из которой когда-то был выдавлен с материнскою кровью. Повторяются музыка, лица, тела, но сейчас я как будто бы снова коснулся чего-то сильнейшего, чем медлительный натиск земли: она просто похожа на мать – не лицом, а свободой, правдой каждого телодвижения, она просто явилась из того справедливого мира, в котором наша мать не должна умереть никогда.
– …Значит, едешь домой? И какого же черта ты застрял в этом городе? – Мы с Вилли отходим к окну, и он протягивает мне раскрытый портсигар.
– Задержали бумажки.
– Чем тебя наградили? Двухнедельной побывкой? А дальше? Вернешься на фронт? Впрочем, фронт теперь всюду. Ты, наверное, знаешь: англичане бомбят наши рурские шахты, Берлин.
– Я вызван в OKL[49], там все и скажут.
– К твоему зажирелому тезке?! Это пахнет мечами к твоему Ritterkreuz[50]. А может быть, и званием оберст-лейтенанта. Вероятней всего, тебе будет предложена должность в самом OKL. А может быть, тебя назначат инструктором какой-нибудь яг-дшуле…
– Или сделают чучелом для поднятия духа усомнившейся нации.
– Именно! За эти два года в России ты сделал все, чтоб превратиться в настоящую священную корову.
– Предпочел бы вернуться сюда.
– Сумасшедший. Все, кого я встречаю, мечтают убраться отсюда, возвратиться к нормальным постелям и ваннам, а ты… Ну не хочешь же ты в самом деле отомстить красным соколам за несчастного Буби.
– А разве это не естественное чувство? Вроде мести Ахилла?
– Нет, ты неисправим. Иногда даже я тебя не понимаю. Скажи мне, где предел твоей иронии?
– Ну какая же это ирония? Наоборот, желание жить простым и цельным чувством. Почему сейчас красные снова стоят на Донбассе, а не за Уралом? Потому что им с двадцать второго июня было не до иронии. Ну а наши карательно-гигиенические операции заставили их просто ухохатываться над божественным миропорядком, который мы им предложили.
– Герман, Герман, полегче. Здесь офицер СД, и такие суждения явно ему не понравятся.
– Ну я же ведь священная корова. Ты давно с ней знаком? С Лидой Флам?
