Отвалившись от смятой, раздавленной Лиды, я рванул ее за руку и потащил мимо белого Юттнера, Хасселя, Зины, словно свою законную поживу туда, где мне никто не помешает. Был ли с ней кто-нибудь вообще? Мы же вздернем ее, и тогда она выпустит все, испражнится и кончит. Заволок ее в собственный номер, дернул так, что она повалилась на койку, и неестественно обыкновенным голосом сказал:
– Тихо, девочка, тихо! – Обращаясь к своей Минки-Пинки, залившейся лаем: «Просыпайтесь! Тревога! Чужие!», норовящей спихнуть мою гостью с постели в ту минуту, как я тычу в скважину непослушным ключом. – Там правее от койки – бутылка, на столе – пресс-папье, но не надо. А не то моя такса укусит тебя.
– Сумасшедший, – сказала она по-немецки – устоявшим, окрепшим, почти не срывавшимся голосом, словно я и не лез к ней в трусы. – Я могу объяснить. У господина оберста сегодня день рождения. Часы – подарок, вот и все. Не верите – спросите у вашего приятеля. Хассель вам подтвердит. Это он попросил… – говорила с тоскливой покорностью, с неестественным, мерзлым спокойствием. Точно бегун на дальние дистанции, собирающий силы на последний рывок.
– Раздевайся, – сказал я, опускаясь в глубокое кресло напротив нее. – Будем делать тебе идеальное алиби.
– Отвернуться, я так понимаю, господин офицер не желает, – улыбнулась она той своей безотчетной, свободной улыбкой, изгибаясь на койке с пародийным бесстыдством становящихся кошками только в своем представлении девок из наших борделей, и в тот же миг меня кольнуло спицей в сердце: даже эта свобода, с которой она родилась, не спасет ее от мясников. Я же ведь не один, есть еще заводное железное целое, что меня обеспечивает.
– Ну должен же я получить компенсацию за участие в этой дешевке? Эту ночь я запомню надолго. Затащил в койку девушку, и она раздевается не для того, для чего все двуногие твари в природе.
– Тогда, может быть, лучше спросить о часах у приятеля? – Так говорят мороженые овощи.
– А может, мне просто вернуть часы их владельцу? – показал я украденную ею-нами вещицу, точно дохлую мышь. – Часы с царапиной на крышке, милая моя, не дарят офицерам в звании выше обер-лейтенанта, да еще Gustav Becker двадцать первого года, которого в этой дыре не найти. Лучше бы ты сказала, что хотела их украсть. Впрочем, мне не нужны доказательства, девочка. Мы с Минки-Пинки чуем затаившихся врагов, как лисицу в норе. Так что плата за выход отсюда одна – раздевайся. Нагишом, может быть, и получится выскользнуть. – И смотрел, как она неуклюже вылезает из платья и чего-то простого самодельного белого, чего больше стыдилась, чем своей наготы, и что оглядывала с темным недоуменным отвращением, как куски чужой кожи, позаимствованной и надетой на продажу сегодня.
Передо мной мерцало тело-слиток – с беззащитно торчащими, точно в напоминание о ломкости всей арматуры, ключицами, с прикрытыми рукою колокольчатыми чашками девических грудей, с абрикосовым пухом на тонких кистях и пушистым подшерстком в подмышках; на него уже будто бы пал хирургически-пыточный свет – это ранневесеннее, чистое до какой-то зеленой нетвердости тело, и не мог я не видеть того, что с ним сделают, могут сделать у нас.
Я читал «Молот ведьм», и сейчас рисовались каленые крючья и дыба, но ведьм очищали огнем и железом для будущей жизни, что-то там впереди еще брезжило в представлении монахов, а мы ее просто забьем.
