«Здравствуй, Зворыгин! Ты еще не забыл там за главным о том, что у тебя есть жена? Напиши ей немедленно, а не то эта мнительная идиотка прозябла всеми внутренностями своего организма, не получая никаких материальных доказательств того, что ты есть, – с уродливым, необъяснимым отсутствием трусости, с руками, ногами, глазами бессовестно синего, особо ценимого в нашей авиации цвета. Получила письмо от тебя – подавай мне немедленно следующее. Новостей от тебя мне не надо, слышишь, ты, никаких новостей. Только верности прежних, подтверждаемых и подтверждаемых данных, которые не должны устареть никогда: ты живой. Так что будь так любезен, подтверждай этот факт – регулярно сменяй воду в этом аквариуме, наполняй точным знанием эту суеверную глупую голову и такое же глупое чрево, да, чрево, потому что молчание твое нынче стало особенно вредно – для него, моего живота.
Вот и главное, муж, с чего следовало начинать. Мне придется тебя огорошить, окончательно закабалить. Об этом ты должен знать прямо сейчас. Да, я больше чем знаю, не способна иного допустить до ума: все равно ты узнаешь потом, ничего там, на фронте, с тобой приключиться не может, но все же. Я теперь не одна у тебя, не сама по себе. Догадался? Все помнишь? Представляешь, откуда берутся все дети? Да, вот так, чудеса, да и только. В те первые, единственные трое суток, когда ты донимал меня сверх меры своей молодой мужниной ретивостью. Видно, столько в тебе накопилось потребности завладеть этой редкой скотинкой, гражданкой Ордынцевой, затянуть за рога в свое стойло, поставить клеймо – вот ты и завладел мной: до матки. До последствия неустранимого. Страшно? Ведь ошибки уже никакой. И мое медицинское образование тут ни при чем. Это каждая самка сразу чувствует непогрешимо. Ты уже не хозяйка себе, вот и все. У меня нет желаний и вкусов своих: что я раньше любила, от того меня стало теперь выворачивать, и, соответственно, наоборот. Все желания – его, ну, того, кто во мне, – от тебя. Чуть побольше икринки, головастик, горошина. Загадка осталась одна: кто во мне? Это уж до последнего – пока сам не покажет, мальчик он или девочка.
О хирургии мне, конечно, вскорости придется позабыть. Переведусь в лабораторию. О пропитании нашем не тревожься: с твоим аттестатом мы снабжаемся, как настоящий боевой экипаж. (Как ты был прав, настаивая на преимуществах питательной гражданской регистрации над бескалорийным церковным обрядом!)
Ну ты как там? Оглох, превратился в библейскую окаменелость посреди блиндажа или прямо под винтом самолета? Извини, но придется господствовать над немецкофашистской сволочью с этим. Не могу писать больше, бросаю, иначе все размокнет от соплей. Зворыгин! Ты теперь в высшей мере обязан сообщать регулярно, что цел. Теперь не одна я спасаю тебя умением ждать, как ни одна другая баба. Другие – пустые, в них нет ничего от тебя. Зворыгин, ты понял? Мы, мы тебя ждем!»
