Всегда ненавидевший всякую медленность, я увидел обратную сторону этой всеобщей и собственной скорости. Никогда не хотел останавливаться, и предельность свободы на глазах обернулась невозможностью остановиться тогда, когда выберешь сам. Впрочем, дело, наверное, именно в массовости, в клеевом безразличии привычки. Все споткнулось в ту ночь и зациклилось на одном человеке. Был бы это мужик или девка с фабричным, распродажным лицом, я бы двинул ей в морду и выволок к офицерам в гостиную: забирайте, пусть кто-нибудь вынесет это дерьмо. А верней, я бы просто ее не заметил.
Она смотрела на меня с безжалостной, тоскливой прямотой лишенного свободы воли сильного животного и, когда я нащупал на столе кобуру, напряглась, как подросший ребенок, которому стыдно кричать, упираться и плакать, когда с его телом что-то делает врач: и лицо, и поджатые ноги, и сведенные руки, вцепившиеся в простыню, были только усилием не опозориться – не описаться, не обмараться; передо мной сидела именно воспитанная девушка, которая боялась непотребного, а не того, что я ее убью.
– Настало время искупления. – Я не мог растянуть рот в усмешке: лицо мое было как литая резина. – Если что, я начну в них стрелять через дверь.
Я решил, что влепить ей милосердную пулю в затылок смогу и на улице – при «попытке бежать», выдрав лапу из рук офицера, который потащил партизанскую сучку в гестапо (я бы так объяснил это нашим). Я не мог ее вывести из гостиницы сразу же – городскою пустыней комендантского часа. Я уже изловчился обставить наше с нею общение как «ночь африканские страстей»: 40139-я девка подмылась и плетется домой поутру, документы в порядке, все чисто, кроме осемененного тела. Но надежды на то, что она «не раскрыта», у меня почти не было. Я щемяще отчетливо чуял, что мы – уникальная пара подопытных крыс, в интересах науки скрещенных в стеклянной коробке. Это все-таки план разрушения главной советской плотины, а не состав с бельгийским шоколадом или датской ветчиной.
– Тебе надо исчезнуть, – нажал я на Лиду глазами. – Я не знаю, как это налажено тут у вас, у товарищей. Только быстро, сегодня, с утра.
– Не могу. Вы такие хорошие люди. На работу со знанием немецкого взяли. Чего стоило это – устроиться к вам, представляешь? Вылезала из кожи, и что же, все прахом? Начинать все сначала?
– Не будет у тебя никакого «сначала». Ты же ведь представляешь, что мы делаем с вашими даже за потраву скота. Если ты для меня, туповатого летчика, сразу стала понятной, то что говорить о других?
– Нашим, нашим придется сначала. А я… Всех нас не перевешаете. – Только что она силилась не обмочиться, а теперь посмотрела в меня с гордым вызовом… нет, с пионерской серьезностью: я уже должен знать и все немцы – понять: с 41-го года большинства русских не существует вне усилия выдавить нас со своей беспредельной земли, «запах новых весенних листочков» и «мама» для таких не имеют значения.
– Ну конечно, другие подхватят упавшее знамя. Человек может пасть, а кумач никогда. Ты хоть раз в своей жизни… любила? – чуть ли не заорал я.
– А ты?
– Да тебя завтра просто придушат, и твоим от тебя – ничего. Ты что, не видишь? Слишком, слишком добры были эти офицеры к тебе. Подозрительная доброта, не находишь? И на работу тебя взяли, и разгуливать всюду, как кошке, позволили.
Она метнула на меня враждебный, хищный взгляд, захватив и меня, и всех немцев, которых купила своей культурностью и биографией, – провалилась в себя и как будто ощупывала все детали для сборки внутри, вспоминая все давние перемещения фигур на доске; я услышал отчетливый стрекот в ее голове, ледяную, стальную, машинную жизнь.
– Предположим. Не факт, – только это сказала она.
– Предположим? Как знаешь. В общем, так. Утром выйдем отсюда как влюбленная парочка. Я пойду в штаб люфтфлота, ты – меня провожать. Я думаю, наши отпустят тебя. Ты меня понимаешь? Решай, Мата Хари. Ну, предусмотрены же там у вас какие-то… запасные возможности. Исчезнуть из города можешь? Вот, повезешь в деревню это. – Я поднялся и начал выкладывать из баула на стол шоколад и консервные банки с ветчиной и паштетом.
– Это я тебя завербовала? Обольстительница роковая. И не страшно тебе?
