Желто-красное пламя разрыва сожгло всем глаза; твердой, словно бревно, леденистой волною ударило в голову, грудь и живот, изо всех новичков вышибая сознание, дух, потроха, словно из одного человека. Каждый – за исключением Ромашки и, может, Соколикова – видел много воздушных смертей: справедливых, предопределенных немецким искусством, по вине самого летуна и нелепо-случайных – от осколка снаряда, угодившего в сопло, или взрыва немецкой машины, которую только что расстрелял погибающий; каждый тут видел многажды, как подшибленный наш ястребок широко, ослепленно блуждал, перевалился по-гусиному в прошиваемом трассами воздухе, как терял свою силу и волю с каждым новым витком безобразного штопора и почти выправлялся возле самой земли; видел, как наши прыгали из подожженных машин и кулями повисали на стропах, против рыцарской чести доклеванные пулеметными очередями «худых», или падали прямо навстречу азартно трепещущим трассам зениток – на пробитых, сгорающих куполах парашютов. Но такая паскудная, в человека вживленная смерть убивала само соглашение людей со стихией, предназначенной для сотворения боевой красоты; соглашение воздушных бойцов со своею же – пусть кровожадной, но все же – природой. От такой – подготовленной – немощи полоскало нутро до сухой пустоты, так что не оставалось ни боли, ни жалости к павшему – только волчье, бесклыкое бешенство от того, как
Цепенели кладбищенским разнобоем крестов – до минуты, когда проскрипела плаксиво калитка, как будто бы подхватывая далекий материнский вой по сыну, убитому в чужой земле так гнусно, и когда двое немцев затащили в колючий вольер коренастую тушу Скворцова. Запрокидывая голову, тот не шел, а царапал промерзшую землю носками безжизненных ног. Так и бросили перед бараком. Он пластался под небом, таращась вылезшими из орбит глазами в то смертельное пространство, в котором он, как падла, продержался отведенные десять минут. Точно рыба на суше, раскрывал обескровленный рот вхолостую. Словно что-то еще дополнительное, кроме всех предусмотренных у человека отверстий, приоткрыться должно было в этом синеющем теле для того, чтобы он надышался. И Скворцов наконец-то всосал ледяной чистый воздух раскрытым на полную ртом, как стоячую воду – засоренной сливною дырой. Человек этот, видимо, сделался тем, чем не сделаться здесь он не мог. И еще неизвестно, чем станет на этом изуверском горючем лимите Зворыгин.
Человек, про которого все говорили, что он непременно останется летчиком, силой, даже если его пропустить сквозь кофейную мельницу, неотрывно смотрел в неизменное, изначально свободное небо и как будто хотел самолетным ударом это небо пробить, запустить вот сюда настоящие воздух и свет, доказать, что превыше, за смеющимся тем хрусталем, небо есть… Но пока лишь стирал о прозрачную крышу глаза, точно мокрые спички о сырой коробок.
Коридоры громадного здания Reichsluftfahrtministerium[62] были переполнены женщинами. Помещения технического персонала, ангары, КПП и диспетчерские. Я все время кивал, сторонился в дверях и шел следом за нежными девушками, стюардессами, школьницами в безупречно сидящих приталенных иссиня-серых мундирах с алюминиевыми галунами и тройными шевронами из серебристой тесьмы.
Загрузившись в свой «опель» и двинувшись к аэродрому, я увидел господствующее над районом исполинское сооружение – многобашенный замок людоеда железобетонного века: с гигантскими тарелками локаторов, с неимоверно длинными зенитными орудиями главного калибра и целым лесом двадцатимиллиметровых «флаков». И у этих орудий, дальномеров, локаторов тоже несли вахту девушки – с напряжено-суровыми, гордыми и счастливыми лицами. И такие же нежные девушки дирижировали автомобильным движением, управляли огромными «мерседесовскими» бензовозами, волокли пулеметные ленты, еле-еле справляясь с их тяжестью.
Я катил на своем «адмирале» по городу женщин и думал об открывшихся кровотечениях, о месячных, о невидимых глазу беременностях. Все мужчины куда-то исчезли: плоскостопных, одышливых, хилых, пожилых, близоруких, кривых, музыкантов, правоведов, граверов, орнитологов, таксидермистов и даже рядовых из технического персонала люфтваффе подымали с насиженных мест и бросали в Россию.
Я был назначен командиром еще не существующей эскадры, которую фон Грейм хотел составить из тридцати особо отличившихся в кубанском небе ветеранов и отобранных мной по ягдшулен, подающих надежды птенцов. Впрочем, речи о фильтрах придирчиво-тонкой очистки давно уж не шло – на отбор мне давалось всего три недели.
