Я прошел в кабинет, уставленный серебряными кубками люфтваффе и увешанный грамотами всевозможных крестов и медалей; на фотографиях, как на рекламе Blendax[64], скалились футбольные команды, мундирные ряды выпускников чередовались с пирамидами морально устаревших истребителей; отец и сын Реши в обнимку улыбались под винтами «мессершмиттов» и над мертвыми волчьими тушами на забрызганном кровью снегу – для чего он их держит у себя на столе, длит и длит эту пытку невозможностью вытащить сына из серебряной рамки? Может, пыточные фотоснимки нужны ему для оправдания того, что он делает с русскими здесь и сейчас; убеждения себя в правомочности этого метода дрессировки мальчишек, столь похожих своей кровно-розовой, огневой новизной на его вечно двадцатилетнего Августа?
Реш обернулся, чтобы указать мне на диван, и я протянул ему руку.
– Ну здравствуй, волчище, – сказал он, тоскливо осклабившись. Свободная рука его опять качнулась ко мне для отечески-братского пожатия плеча, но стиснула мой бицепс слабо, с ощущением: осталось мало жизни, утерян изначальный смысл наших игр – хотя могло казаться, что именно теперь началось для нас самое важное, время новой, другой, справедливой войны. Надо двигаться, жить, подымать в небо новых птенцов, не давать убивать наших женщин, детей, каждый должен вложиться всей силою, но – совершенно нет времени на воспитание настоящих воздушных убийц; для того, чтоб поставить птенцов на крыло, нужен год, а я заявился за мясом для новой эскадры сегодня, и мы оба с ним знаем, чем это закончится.
– Значит, ваши мальчишки лишаются девственности прямо в школе. Наверное, нет ничего зазорного в том, чтобы стать мужчиной с проституткой. В конце концов, и мы когда-то начинали с податливой добычи, а потом уже переходили на гордых, норовистых красавиц. Но попользоваться инвалидкой, которая даже морду тебе расцарапать не может, а вернее, сперва покалечить, а потом изнасиловать… – Я уселся напротив и глядел ему прямо в глаза – без презрения, но и без жалости. – Это кто же придумал такую методу?
– Восемь из десяти. Ты же знаешь. При режиме, в котором мы вынуждены обучать их, восемь из десяти погибают на фронте за первые две-три недели, – включилось звуковоспроизводящее устройство, в сто пятый раз проигрывая для себя заезженную грампластинку оправдания. – Как младенцы от разных инфекций в девятнадцатом веке, как в Африке.
– Значит, вы продолжаете дело Пастера и Коха? – Я без улыбки принял у него налитый с краями бокал коньяка.
– Я обучаю их работать рычагами. Но не чувствовать зверя, не чувствовать ручку и педали ивана, как собственные. Ты же знаешь, что этому можно научиться лишь там. Это была моя идея, – раздельно выговорил он. – По-моему, я излагал ее тебе еще под Керчью, вскоре после того, как твой Эрих и мой Август погибли. Мальчишка, который знает толк в рычагах и маневре, но ни разу не видел живого ивана, – тот же самый щенок. Шарит в небе подслепыми глазками. А мальчишка, который провел тридцать – сорок учебных боев с настоящим матерым, образованным русским, – это уже другое дело. В каком-то смысле он уже прошел естественный отбор. К нам в плен попало много классных летчиков. Зачем же нам морить их голодом в шталагах? Ну разумеется, я думал исключительно о тренировочных боях. Так сказать, в чистом виде. Нормальном. Изучить русский стиль, их машины. Дать нашим мальчикам возможность пересдачи. Первоначально я вообще предполагал сотрудничество с пленными – ну да, сделать их чем-то вроде наших штатных инструкторов. В обмен на жизнь и сытную кормежку. Я полагал, что многие из них на это согласятся. А резать безоружных… – Реш поглядел в окно на всю свою теперешнюю жизнь, как на рожающую нечто четвероногое, мохнатое, обезображенную криком человеческую самку. – Короче, я послал записку в отдел боевой подготовки. Мою идею сочли здравой, но нуждающейся в доработке. И оберштурмбаннфюрер Майгель доработал ее.
– А причем здесь СС? Это наши шталаги и пленные, наши курсанты.
– Ты вообще бываешь на земле? Они теперь лезут во все. В командование армиями, в абвер, в кригсмарине. Да ни одна сардина не запаивается в банку и ни один младенец не рождается без их благословения и ведома. А то, чем занимается Майгель, он сам называет «эффективным использованием пленных специалистов». В его ведомстве – все: штабники, инженеры, конструкторы, летчики. Так вот, этот Майгель решил: мальчишкам надо дать почувствовать вкус крови.
– Я бы лично сблевал такой кровью. Говоря патетически, вот это-то, по-моему, и называется «растлить». Вы что же, полагаете, что так эти мальчишки дольше проживут? После того как вы приучите их к мысли, что смерть может быть только русская, а самого тебя поджечь возможно только понарошку?
