– Так тарань его, суку худую, тарань! – заревел, словно раненый лось, Бирюков. – Дай машину мне, дай, хоть на десять минут, хоть на пять – я ударю винтярой его! Раз… его, суку, – и вся недолга! Да хоть как, хоть себя одного носом в землю, чем вот так меня будут прокручивать на колбасу! Что ж вы тянете все?! Для чего?! Жить хотите?! Так вы… значит, хуже не знаю кого!
– Были, были такие, – отвечали ему словно из-под земли, словно то, что казалось Зворыгину небом, – земля.
– Ну так вот оно, вот! Показали же вам, как обязан поступить человек!
– Хочешь в землю – давай, – будто жернов исподний ворочая, проскрипел отощавший, неопределимого возраста летчик. – А винтярой ударить кого-то из них – лучше, братец, не надо. Двадцать русских тогда… понял, ты?.. двадцать русских на смертную муку за их сопляка.
– Да хоть всех, всех зараз! – убивающе въелся в него Бирюков. – Или жить хочешь, скот?!
– Я-то, может, хочу, только разве же я про себя говорю? – отвечал этот вот человек, Коновницын, не ломая, а просто тоскливо выдерживая налитый огнем истерии буравчатый взгляд Бирюкова. – Тут же тысячи нашей пехоты, не видел? Тех, которых сюда не летать, а грабарить и воронки от нашего брата на поле ровнять. Нас оставят, а их… Их вот, их, двадцать душ, – за таран… Да куда ты, куда?! Что ж ты бросил его?! Ах ты, дрянь, ах ты, пакостник! Что ж вы, суки, Алешку в пару с этим дерьмом?! – Нет, не синий суглинок тек в жилах вот этого выцветшего из лица летуна – в нем еще было живо изначальное чувство небесного братства: глаза беспокойно и остро шныряли по небу, в котором вела хоровод четверка ублюдков с разрозненной парою наших, один из которых уже не хотел и не мог вести свою жизнь по законам вот этого братства. – Ты их не спросил, наших тех: хотят ли они за твой подвиг мучения принять, – продолжил он воспитывать клокочущего Бирюкова, не отрывая глаз от схваченного в клещи одинокого Алешки. – Ведь ладно бы к стенке их просто. А когда их зимою из шланга холодной водой у тебя на глазах, вот тогда ты подумаешь.
У Бирюкова будто вырвали язык; боль и гнев загустели в его кровянистых глазах, а раскатанный крыльями воздух звенел, трепетал от густого вожделения к первой краснозвездной поживе – распаленные верностью куша, переярки последнего выводка виражами гоняли замотанных наших. Только дрожь нетерпения не давала ублюдкам подрезать ускользающий «МиГ» – дрожь сродни голубиному трепету в самом низу живота, задыханью, ознобу, ощущенью в руке, когда первый раз лезешь под девичью юбку, прикасаясь к шершавой резинке чулка, обжигающей гладкости, барабанной упертости стиснутых бедер.
Зворыгин словно видел хищную посадку захваченных охотою щенков, их сверкающие от восторга глаза в нежно-розовой, яблочно крепкой оправе, которая толком не знакома ни с бритвой, ни с губами девчонок, как и щеки Соколикова; видел их истонченно-раздутые ноздри, словно тянущие ни на что не похожий будоражащий запах безответной и загнанной силы живого, горячего русского.
Почему же тогда все они еще живы, старожилы, крылатая падаль, – почему же тогда в самом деле не направить себя носом в землю или просто не бросить рули, дав себя расклевать, самому не пойти под немецкую трассу, обволокшись желанием смерти и видя только в ней избавление? Кто-то умный и очень хорошо понимающий сущность человечьих устройств догадался, что если дать людям хоть надежду продлить свою жизнь, то они продлевать ее будут, даже если надежды на большее – волю – им не дать никакой. Кто-то умный и хитрый, как аспид, изобрел этот метод притравки волчат: оскоромить юнца перед тем, как отправить на фронт, – чтобы взмыл в настоящее небо не целкой дрожащей, а уже овладевший искусством подрезать живого, настоящего русского, в ощущении: может убить.
– Да куда ты, в гроб мать?! – заревело тут несколько голосов на Скворцова, который желал жизни только себе самому: сделал переворот и обрушился вплоть до земли, чтобы вынырнуть там, в стороне, на свободу от хриплого пулеметного клекота.
А Костылин тем временем вклинился в мертвую зону ведущего выродка, и была бы в его пулеметах хоть одна исчезающе куцая трасса – убил бы. «Та-та-та, ты убит», – резанул, вероятно, по мозгу мальчишки безжалостный голос наставника, наблюдавшего за птицебойней с земли. А висевшая в задней полусфере Костылина пара «худых» не пошла за прожегшим по отвесному склону Скворцовым, а взяла одинокого рыжего в клещи, атакуя его в лоб и хвост и уже испуская торжествующий клекот, протянув вперекрест розоватые нити трассирующих до костылинского самолета, и Костылин рванул свой фиалковый «МиГ» на дыбы, всей оставшейся силой создавая такую крутизну моментального взмыва, которую повторить эти дети едва ли могли. И они не пошли вслед за ним в высоту, не успели сломать траектории своего перекрестного лета, но ревущий в подъемном надрыве родной самолетик обессилел на самом острие вертикали, опрокинулся на спину, словно морское животное, завертелся вокруг трех осей, потянув за собой шерстяной черный след, и немедля вошел носом в землю.
