Человек, даже наиболее склонный к иллюзиям и тайнам, задав искренно и внимательно вопрос своему личному опыту, взглянув на внешние бедствия, слепо поражающие вокруг него и добрых, и злых, не будет в состоянии долго сомневаться в той истине, что в мире, где мы живем, не существует правосудия физического, происходящего от моральных причин, и что это правосудие является в образе наследственности, болезни, атмосферических, геологических, или каких только можно вообразить явлений. Ни земля, ни небо, ни природа, ни материя, ни эфир, никакая из ведомых нам сил, кроме тех, что таятся в нас самих, не имеют ни малейшей связи с нашею моралью, нашими мыслями и намерениями. Между внешним миром и нашими действиями существуют лишь простые отношения причины и следствия. Если я совершаю какую-либо неосторожность или излишество – то подвергаюсь известной опасности и уплачиваю известный долг природе. А так как всякое излишество или неосторожность имеют чаще всего причиною то, что мы называем безнравственным, потому что должны были сообразовать свою жизнь с мелочными требованиями здоровья и безопасности, то мы и не можем воздержаться, чтоб не установить известной связи между безнравственной причиной и пережитой опасностью или уплаченным долгом, и невольно начинаем вновь верить в мировое правосудие – наиболее укоренившийся в нашем сердце предрассудок. Но, начав снова верить, мы упускаем из виду то обстоятельство, что последствия были бы те же и тогда, если бы излишество или неосторожность имели невинный и даже героический повод, выражаясь сообразно с нашим ребяческим словарем. Брошусь ли я в страшный холод в воду, чтоб спасти своего ближнего, или же упаду в нее, пробуя столкнуть туда своего врага – последствия простуды будут все те же, и ничто на земле и под небесами, кроме меня самого или человека, если это ему окажется возможным, не прибавит ни капли к моим страданиям во имя того, что я совершил преступление, точно так же, как не избавит меня ни от одного болезненного ощущения во имя того, что я совершил геройский подвить.
Возьмем другое проявление того же физического правосудия: наследственность. Здесь мы вновь сталкиваемся с тем же неведением моральных причин, с тем же безразличием. Надо сознаться, странно было бы правосудие, вымещающее на детях и правнуках тяжесть проступка, совершенного отцом или прадедом, но оно не было бы противно людской морали, и человек легко бы постиг это: такое правосудие показалось бы даже естественными, грандиозным и увлекательным. Оно продлило бы на неопределенное время нашу индивидуальность, нашу совесть и наше существование и с этой точки зрения согласовалось бы с большим количеством неоспоримых фактов, которые доказывают, что наше существо не ограничено исключительно самим собою, но имеет множество неуловимых, хотя и не вполне выясненных связей со всем, что нас окружает, нам предшествует, или последует в жизни.
Однако, если это и верно в некоторых отношениях, то совсем неприменимо к тому, что касается правосудия физической наследственности. Физическая наследственность не считается с моральными причинами акта, последствия которого оплачиваются потомками. Между тем, что совершил отец, повредивший свое здоровье, и тем, что переносит сын, существует физическая связь, но намерения и побудительные причины отца, причины, может быть, преступные, а может быть и героические, не окажут ни малейшего влияния на страдания, доставшиеся на долю сына. Прибавим к этому, что поле действия предполагаемого физического правосудия, по-видимому, очень ограничено. Отец может совершить тьму ужасных преступлений: убивать, быть низким предателем, преследовать невинных, обирать несчастных, и эти преступления не оставят ни малейшего следа в организме его детей. Достаточно для этого, чтобы он позаботился избежать всего, что повредило бы его здоровью.
Собственно говоря, правосудие наследственности карает почти исключительно два рода проступков: алкоголизм и разврат. Однако, если алкоголизм – порок в достаточной мере отвратительный и часто весьма преступный – он часто бывает также скорее слабостью, чем преступлением, и в некоторых случаях трудно вообразить себе проступок, в котором было бы менее преднамеренности и испорченности. Трудно дать себе отчет, почему всесветная мораль клеймит таким специальным и, можно сказать, ужасным образом на вечные времена сравнительно невинную ошибку, тогда как она нимало не заботится о том, чтобы покарать отцеубийцу, например, отравителя, или истязателя.